Библиотека
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава четырнадцатая

Не много счастья принесла Рамсесу финикийская жрица. Когда он в первый раз пришел навестить ее в павильоне, где перед тем жила Сарра, он ожидал встретить благодарность, но Кама приняла его почти враждебно.

- Что же это, - воскликнула она, - не прошло и дня, как ты вернул негодной еврейке свою милость?

- Но ведь она продолжает жить в доме для челяди, - ответил царевич.

- Однако мой управитель сказал, что она не будет больше омывать мне ноги.

Наследник поморщился.

- Ты, как вижу, все еще недовольна? - сказал он.

- Я не успокоюсь, - вспыхнула она, - пока не проучу ее, пока, служа мне и стоя на коленях у моих ног, она не забудет, что была когда-то первой твоей женщиной и хозяйкой в этом доме. Пока мои слуги не перестанут смотреть на меня со страхом и недоверием, а на нее с жалостью.

Финикиянка все меньше нравилась Рамсесу.

- Кама, - сказал он, - послушай, что я тебе скажу. Если бы мой слуга ударил ногой суку, которая кормит своего щенка, я бы его прогнал... А ты ударила ногой в лицо женщину и мать. В Египте имя матери священно,

и добрый египтянин больше всего на свете почитает богов, фараона и мать.

- О, горе мне!.. - воскликнула Кама, бросаясь на ложе. - Вот возмездие за то, что я отреклась от своей богини. Только неделю назад к ногам моим бросали цветы и воскуряли передо мной благовония, а сейчас...

Царевич молча вышел из комнаты и вернулся лишь через несколько дней. Но опять застал Каму в плохом настроении.

- Умоляю тебя, господин, - завопила она, - прояви немного больше заботы обо мне! Ведь слуги уже меня не слушаются, солдаты смотрят исподлобья, и я боюсь, чтобы на кухне кто-нибудь не подсыпал мне яду в кушанье.

- Я был занят военными учениями, - ответил царевич, - и не мог прийти к тебе.

- Неправда, - сердито ответила Кама, - вчера ты был под моим балконом, а потом пошел в дом для челяди, где живет эта еврейка. Ты хотел, чтобы я это видела.

- Довольно! - оборвал ее наследник. - Я не был ни под твоим балконом, ни у дома для челяди. А если тебе показалось, будто ты видела меня, то это значит, что этот негодный грек, твой возлюбленный, не только не покинул Египта, но даже осмеливается слоняться по моему саду.

Финикиянка слушала в ужасе.

- О Ашторет! - вскричала она. - Спаси... О земля, сокрой меня! Если Ликон вернулся, то мне грозит большое несчастье...

Царевич рассмеялся, но ему надоело слушать ее вопли.

- Не беспокойся, - сказал он, уходя, - и не удивляйся, если на днях твоего Ликона приведут к тебе, как пойманного шакала. Мое терпение иссякло.

Вернувшись во дворец, Рамсес вызвал Хирама и начальника полиции. Он рассказал им, что грек Ликон, похожий на него лицом, бродит вокруг дворца, и приказал поймать его. Хирам поклялся, что раз финикияне будут действовать заодно с полицией, грек не уйдет от них. Начальник полиции, однако, покачал головой.

- Ты сомневаешься? - спросил его Рамсес.

- Да, господин. В Бубасте живет очень много набожных азиатов, по мнению которых жрица, покинувшая алтарь, заслуживает смерти. И если этот грек взялся убить Каму, они будут помогать ему, скроют его и облегчат ему побег.

- А ты что скажешь, князь? - обратился наследник к Хираму.

- Достойный начальник полиции дал мудрый ответ, - ответил старик.

- Но ведь вы освободили ее от обета! - воскликнул Рамсес, обращаясь к Хираму.

- За финикиян, - ответил Хирам, - я могу поручиться. Они не тронут Каму и будут преследовать грека. Но что сделать с другими поклонниками богини Ашторет?..

- Я надеюсь, - заметил начальник полиции, - что пока этой женщине ничто не угрожает. И если б у нее хватило смелости, мы могли бы с ее помощью заманить грека и поймать его здесь в каком-нибудь из дворцов.

- Пойди к ней, - сказал наследник, - и изложи придуманный тобою план. И если ты поймаешь негодяя, я дам тебе в награду десять талантов.

Когда наследник простился с ними, Хирам обратился к начальнику полиции:

- Начальник, я знаю, ты изучил оба способа письма и тебе не чужда жреческая премудрость. Когда ты хочешь, ты слышишь сквозь стены и видишь в темноте. Поэтому тебе известны мысли и мужика, черпающего воду из колодца, и ремесленника, торгующего сандалиями, и важного господина, чувствующего себя в не меньшей безопасности под охраной своих слуг, чем ребенок в утробе матери.

- Ты не ошибся, - ответил чиновник, - боги действительно наградили меня даром прозорливости.

- Так вот, - продолжал Хирам, - благодаря своим сверхъестественным способностям ты, наверно, уже догадался, что за поимку этого негодяя, осмеливающегося вводить всех в заблуждение своим внешним сходством с наследником престола, нашим господином, храм Ашторет уплатит тебе двадцать талантов. Кроме того, храм добавит тебе десять талантов, если слух об этом сходстве не распространится по Египту, ибо непристойно, чтобы простой смертный напоминал своим обликом существо божественного происхождения. Пусть же то, что ты слышал о Ликоне и о всех наших розысках безбожника, останется между нами.

- Понимаю, - ответил чиновник, - и может случиться, что такой преступник умрет, прежде чем мы отдадим его под суд.

- Ты меня понял, - сказал Хирам, пожимая ему руку. - Всякое содействие, какого ты потребуешь от финикиян, будет тебе оказано.

Они расстались, как два приятеля, охотящиеся на крупного зверя и знающие, что не важно, чей дротик попадет в цель, лишь бы добыча не ушла из их рук.

Через несколько дней Рамсес опять навестил Каму и нашел ее почти в состоянии помешательства. Она пряталась в самой маленькой комнате своего дворца, голодная, непричесанная, и отдавала прислуге самые противоречивые распоряжения. То приказывала всем собраться, то гнала их прочь от себя. Ночью звала к себе караульных и тотчас же убегала от них на чердак, крича, что ее хотят извести.

Все это убило в душе Рамсеса любовь к ней - осталось только чувство тревоги. И сейчас, когда домоправитель Камы рассказал ему об этих причудах, он схватился за голову и растерянно прошептал:

- Плохо я сделал, отняв эту женщину у ее богини. Только богиня могла терпеливо сносить ее капризы.

Все же он зашел к Каме и нашел ее исхудалой, растрепанной, дрожащей.

- Горе мне! - вскричала она. - Я живу, окруженная врагами. Моя прислужница хочет отравить меня, а парикмахерша - навести на меня порчу. Солдаты ждут только случая вонзить мне в грудь копье или меч, и я боюсь, что в кухне мне готовят колдовские снадобья. Все хотят моей смерти.

- Кама! - остановил ее царевич.

- Не называй меня так, - прошептала она с ужасом, - это принесет мне несчастье.

- Откуда у тебя такие мысли?

- Откуда? Ты думаешь, я не вижу, что днем у стен дворца бродят чужие люди и скрываются, прежде чем я успею позвать прислугу? А ночью, думаешь, я не слышу, как шепчутся за стеной?

- Тебе кажется.

- Проклятые! Проклятые! - крикнула она, заливаясь слезами. - Вы все говорите, что это мне кажется. А вот третьего дня чья-то преступная рука подбросила мне в спальню покрывало, которое я носила полдня, пока не увидала, что это не мое. У меня никогда не было такого.

- Где же это покрывало? - спросил наследник уже с тревогой.

- Я сожгла его, но сперва показала моим служанкам.

- Ну, а если это даже и не твое? С тобой ведь ничего не случилось?

- Пока ничего. Но если бы я продержала эту тряпку еще несколько дней в доме, я бы, наверно, отравилась или заразилась неизлечимой болезнью. Я знаю, на что способны азиаты.

Рамсес, утомленный и раздраженный, поспешил уйти от нее, несмотря на все ее мольбы. Когда же он спросил у прислужницы, та подтвердила, что это было чье-то чужое покрывало, неизвестно кем подброшенное.

Наследник велел удвоить караулы во дворце и вокруг дворца и, расстроенный, возвратился к себе.

"Никогда бы я не поверил, - думал он, - что одна слабая женщина может вызвать такое смятение. Четыре только что пойманные гиены причинят меньше беспокойства, чем эта финикиянка".

Дома он застал Тутмоса, только что приехавшего из Мемфиса и едва успевшего принять ванну и переодеться после путешествия.

- Ну, что ты мне скажешь? - спросил Рамсес своего любимца, заметив по его лицу, что он привез дурные вести. - Видел ли ты его святейшество?

- Я видел лучезарного бога Египта, - ответил Тутмос, скрестив руки на груди и склонив голову. - И вот что он мне сказал: "Тридцать четыре года вез я тяжелую колесницу Египта и так устал, что мне захотелось уйти к моим великим предкам, пребывающим в стране мертвых. Вскоре я покину эту землю, и тогда сын мой Рамсес воссядет на трон и будет править государством так, как ему подскажет мудрость".

- Так сказал мой святейший отец?

- Это его слова, и я повторяю их в точности, - ответил Тутмос. - Несколько раз государь говорил мне, что не оставляет тебе никаких распоряжений на будущее, дабы ты мог управлять Египтом, как сам пожелаешь.

- О святой! Неужели его болезнь действительно так опасна? Почему он не позволяет мне вернуться к нему? - спросил царевич с огорчением.

- Ты должен быть здесь, ибо здесь ты можешь понадобиться.

- А договор с Ассирией? - спросил наследник.

- Он заключен в том смысле, что Ассирия может без помех с нашей стороны вести войну на востоке и севере. Вопрос же о Финикии останется открытым, пока ты не взойдешь на престол.

- О благословенный! О святой владыка! От какого ужасного наследия ты избавил меня!

- Так вот, вопрос о Финикии остается открытым, - продолжал Тутмос, - но вместе с тем фараон, желая доказать Ассирии, что не помешает ей воевать с северными народами, приказал сократить нашу армию на двадцать тысяч наемных солдат.

- Что ты сказал?! - воскликнул с изумлением наследник.

Тутмос огорченно покачал головой.

- К сожалению, это верно, - сказал он. - Уже успели распустить четыре ливийских полка.

- Но ведь это безумие! - закричал наследник, ломая руки. - Зачем мы так ослабляем себя? И куда денутся эти люди?

- Они ушли в Ливийскую пустыню и либо станут нападать на ливийцев, что доставит нам много хлопот, либо соединятся с ними и вместе вторгнутся в наши западные земли.

- Я ничего об этом не знал! Что они наделали! И когда? Никаких слухов до нас не доходило!

- Распущенные наемники ушли в пустыню прямо из Мемфиса, но Херихор запретил говорить об этом кому бы то ни было.

- Так Мефрес и Ментесуфис тоже не знают? - спросил наместник.

- Они знают.

- Они знают, а я ничего не знаю!

Наследник внезапно успокоился, но побледнел, и его юное лицо исказилось ненавистью. Он схватил своего наперсника за руки и, крепко сжимая их, шептал:

- Слушай! Клянусь тебе священными головами моего отца и моей матери... Клянусь памятью Рамсеса Великого... Клянусь всеми богами, какие существуют, что, когда я начну править, жрецы или склонятся перед моей волей, или я раздавлю их!

Тутмос слушал в ужасе.

- Я - или они! - закончил царевич. - В Египте не может быть двух господ!

- И всегда был только один - фараон, - добавил наперсник царевича.

- А ты останешься мне верен?

- Я, вся знать, армия - клянусь тебе.

- Хорошо, - сказал наследник, - пусть распускают наемные полки, пусть подписывают договоры, пусть прячутся от меня, как летучие мыши, и пусть обманывают. Но настанет время... А пока, Тутмос, отдохни с дороги и приходи ко мне вечером на пир. Эти люди так опутали меня, что я могу только развлекаться. Ну что ж, будем развлекаться. Но когда-нибудь я покажу им, кто повелитель Египта: они или я!

С этого дня пиры возобновились. Наследник, словно стыдясь своих войск, не производил с ними учений. Дворец кишел знатью, офицерами, придворными фокусниками и певицами, по ночам происходили пьяные оргии, где звуки арф заглушались пьяными криками пирующих и истерическим смехом женщин.

На одну из таких пирушек Рамсес пригласил Каму, но она отказалась. Наследник обиделся. Заметив это, Тутмос спросил Рамсеса:

- Правда ли, что Сарра лишилась твоей милости?

- Не напоминай мне об этой еврейке, - ответил наследник. - Тебе известно, что она сделала с моим сыном?

- Известно, - ответил Тутмос, - только мне кажется, что она не виновата. Я слышал в Мемфисе, что твоя досточтимейшая мать, царица Никотриса, и достойнейший министр Херихор хотели сделать твоего сына царем израильским.

- Но ведь у израильтян нет царя! Есть только священники и судьи, - возразил наследник.

- У них нет, но они хотят его - им тоже надоела эта власть жрецов.

Наследник презрительно махнул рукой.

- Возничий фараона, - ответил он, - больше значит, чем любой из этих царьков, а тем более израильский, которого не существует.

- Во всяком случае, вина Сарры не так уж велика, - заметил Тутмос.

- Ну так знай же - когда-нибудь я расквитаюсь и с жрецами.

- В данном случае они тоже не очень виноваты. Досточтимый Херихор поступил так, желая возвеличить славу и могущество твоей династии, и действовал он с ведома царицы Никотрисы.

- А Мефрес зачем вмешивается в мою жизнь? Его дело охранять святыни, а не заниматься судьбой моего потомства.

- Мефрес - старик и начинает уже впадать в детство. Весь двор фараона посмеивается сейчас над его причудами, о которых я сам, впрочем, ничего не знаю, хотя почти каждый день встречался и продолжаю встречаться с этим святым мужем.

- Это интересно. Что же он делает?

- Несколько раз в день, - ответил Тутмос, - он совершает торжественные богослужения в самой укромной части храма и велит своим жрецам наблюдать, не поднимают ли его боги на воздух во время молитвы.

Рамсес расхохотался.

- И это происходит здесь, в Бубасте, у всех на глазах, а я ничего не знаю.

- Это жреческая тайна...

- Тайна, о которой в Мемфисе все говорят! Ха-ха-ха! В цирке я видел халдейского фокусника, который поднимался на воздух.

- И я видел, - заметил Тутмос, - но то был фокус, а Мефрес действительно хочет воспарить над землей на крыльях своего благочестия.

- Неслыханное шутовство! - сказал царевич. - А что говорят по этому поводу другие жрецы?

- В наших священных папирусах есть указания, что в былые времена у нас бывали пророки, обладавшие способностью подниматься в воздух. Поэтому попытки Мефреса не удивляют жрецов. А так как в Египте, как тебе известно, подчиненные верят в то, что угодно начальству, то некоторые святые мужи утверждают, будто Мефрес действительно чуть-чуть поднимается над землею, когда молится.

- Ха-ха-ха! И этой великой тайной развлекается весь двор, а мы, как мужики или землекопы, даже не догадываемся о чудесах, которые совершаются перед нами. Как жалок удел наследника египетского престола! - смеялся Рамсес.

После вторичной просьбы Тутмоса, успокоившись, он отдал распоряжение перевести Сарру с ребенком из дома для челяди в павильон, где первые дни жила Кама.

Прислуга наследника с восторгом встретила это распоряжение своего господина; все прислужницы, рабы и даже писцы провожали Сарру до нового ее жилища с музыкой и кликами радости.

Финикиянка, услышав шум, спросила, что случилось. Когда ей рассказали, что Сарре возвращена милость наследника и что из дома рабынь она снова переехала во дворец, жрица пришла в бешенство и велела позвать к себе Рамсеса.

Он явился.

- Так вот ты как поступаешь со мной! - воскликнула Кама, совершенно не владея собой. - Как же так! Ты обещал мне, что я буду первой женщиной в твоем дворце, но не успела луна обежать и половины неба, как ты изменил своему слову, - может быть, ты думаешь, что Ашторет мстит только жрицам и щадит сыновей фараона?

- Скажи своей Ашторет, - спокойно ответил Рамсес, - чтобы она никогда не угрожала царским сыновьям, не то она тоже попадет в дом для челяди.

- Я понимаю! - кричала Кама. - Ты отправишь меня туда, а может быть, даже в тюрьму, а сам будешь проводить ночи у своей еврейки. Вот как платишь ты мне за то, что я ради тебя отреклась от богов и несу на себе их проклятье... за то, что я не имею ни минуты покоя, что я сгубила свою молодость, жизнь и даже душу!..

Царевич признался в душе, что Кама многим пожертвовала ради него. В нем проснулось раскаяние.

- У Сарры я не был и не пойду к ней, - ответил он. - Напрасно ты возмущаешься. Несчастную женщину устроили поудобнее, чтобы она могла спокойно выкормить своего ребенка.

Финикиянка вся затряслась и подняла кверху сжатые кулаки, волосы у нее встали дыбом, а в глазах вспыхнул огонь ненависти.

- Вот как ты отвечаешь мне?.. Еврейка несчастна, потому что ты прогнал ее из дворца, а я должна быть довольна, хотя боги изгнали меня из своего святилища. А моя душа... душа жрицы, утопающей в слезах и полной страха, разве не значит для тебя больше, чем это еврейское отродье, этот ребенок! Чтоб он сгинул! Нет такой беды, которую я не призывала бы на его голову.

- Замолчи! - крикнул Рамсес, зажав ей рот. Она отпрянула в испуге.

- И я даже не могу пожаловаться на свое горе!.. А если ты так заботишься о своем ребенке, то зачем же ты похитил меня из храма, зачем обещал, что я буду твоей первой женщиной?.. Берегись же, - снова закричала она, - чтобы Египет, узнав о моей судьбе, не назвал тебя вероломным!

Наследник качал головой и усмехался. Наконец он сел и сказал:

- Действительно, мой учитель был прав, когда предостерегал меня от женщин. Вы словно спелый персик перед глазами человека, у которого высох язык от жажды. Но только с виду... Ибо горе глупцу, который раскусит этот красивый плод: вместо освежающей сладости он найдет внутри гнездо ос, которые изранят ему не только рот, но и сердце.

- Еще упреки!.. Даже от этого не можешь избавить меня!.. И я пожертвовала для тебя достоинством жрицы и своим целомудрием!

Наследник продолжал насмешливо качать головой.

- Я никогда не думал, - сказал он наконец, - что оправдается сказка, которую перед сном рассказывают крестьяне. Но сейчас убеждаюсь, что в ней все правда. Послушай-ка ее, Кама, и, может быть, ты опомнишься и не захочешь окончательно потерять мое расположение.

- Стану я слушать еще какие-то сказки. Я уже одну слыхала от тебя... и вот что из этого вышло...

- Но эта, несомненно, пойдет тебе на пользу, если ты только захочешь ее понять.

- А будет в ней что-нибудь о еврейских детях?

- Там есть и о жрицах, только слушай повнимательней! "Дело было давно, здесь же, в Бубасте. Однажды некий князь Сатни увидел на площади перед храмом Птаха очень красивую женщину. Никогда еще он такой красавицы не встречал, а главное, было на ней много золота. Князю женщина эта страшно понравилась, и, когда он узнал, что она дочь верховного жреца в Бубасте, он послал ей со своим конюшим такое предложение: "Я подарю тебе десять золотых перстней, если согласишься провести со мной часочек".

Конюший отправился к прекрасной Тбубуи1 и передал ей слова князя Сатни. Она выслушала его благосклонно и, как подобает хорошо воспитанной девице, ответила:

1(Тбубуи (правильнее: Табуба) - героиня одной из сказок о сыне фараона Рамсеса II - царевиче Сатни-Хемуасе, который был верховным жрецом Птаха в Мемфисе и в преданиях описывается как великий маг и волшебник. От позднего времени до нас дошел целый цикл сказок о нем.)

- Я - дочь верховного жреца и невинная девушка, а не какая-нибудь девка. И если князь желает со мной познакомиться, пусть приходит ко мне в дом, где все будет приготовлено и наше знакомство не даст повода к пересудам всем соседним кумушкам.

Тогда князь Сатни пошел к девице Тбубуи и поднялся к ней в верхние покои. Стены их были выложены плитками из ляпис-лазури и бледно-зеленой эмали. Там было множество диванов, покрытых дорогим полотном, и несколько круглых столиков, заставленных золотыми бокалами. Один из бокалов был наполнен вином и подан князю. Тбубуи при этом сказала:

- Выпей, прошу тебя!

- Ведь ты знаешь, что я пришел не для того, чтобы пить вино.

Однако они сели за пиршественный стол. На Тбубуи была длинная одежда из плотной ткани, застегнутая до самой шеи. И когда князь захотел ее поцеловать, она отстранила его и сказала:

- Дом этот будет твоим. Но не забывай, что я добродетельная девушка; если хочешь, чтобы я тебе покорилась, поклянись, что будешь мне верен, и завещай мне твое имущество.

- Тогда прикажи позвать сюда писца! - воскликнул князь.

И когда писец явился, Сатни велел ему составить брачное свидетельство и дарственную, по которой все его деньги, движимое имущество и земельные угодья переходили к Тбубуи.

Некоторое время спустя слуги доложили князю, что внизу ждут его дети. Тбубуи тотчас же вышла и вернулась в платье из прозрачного газа. Сатни снова хотел ее обнять, но она отстранила его и сказала:

- Дом этот будет твоим! Но так как я не какая-нибудь негодница, а добродетельная девица, то если ты хочешь, чтобы я принадлежала тебе, пусть дети твои подпишут отказ от твоего имущества, чтобы потом они не судились с моими детьми.

Сатни позвал своих детей наверх и велел им подписать акт отказа от имущества, что они и сделали. Но когда он снова хотел приблизиться к Тбубуи, она не допустила его к себе.

- Этот дом будет твоим, - сказала она. - Но я не какая-нибудь распутница, я - целомудренная девица, и если ты любишь меня, вели убить твоих детей, чтобы они потом не оттягали у моих детей твое имущество..."

- Какая длинная история! - нетерпеливо прервала его Кама.

- Сейчас кончится, - ответил наследник. - И знаешь, Кама, что ответил Сатни?

- Если ты этого требуешь, пусть свершится злодеяние.

Тбубуи не надо было два раза повторять это. Она велела зарубить детей на глазах отца и бросила их рассеченные на части тела в окно собакам и кошкам. И только тогда Сатни вошел в ее покой и возлег на ее ложе из черного дерева, украшенное слоновой костью"1.

1 (Заимствовано из подлинных источников.)

- И хорошо делала Тбубуи, что не верила обещаниям мужчин! - возволнованно воскликнула финикиянка.

- Но Сатни сделал еще лучше: он проснулся... и увидел, что это страшное преступление было сном... И ты, Кама, запомни, что вернейшее средство пробудить мужчину от любовного опьянения - это послать проклятия на голову его сына.

- Будь покоен, господин мой! Я больше никогда не скажу ни слова ни о своих огорчениях, ни о твоем сыне, - печально ответила Кама.

- А я буду с тобой ласков, и ты будешь счастлива, - закончил Рамсес.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





Пользовательский поиск




© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, оформление, разработка ПО 2001-2018
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://ist-obr.ru/ "Ist-Obr.ru: Исторические образы в художественной литературе"