Библиотека
Ссылки
О сайте
Пролог
Сказание о декабристах становится больше и больше торжественным прологом, от которого все мы считаем нашу героическую генеалогию...
Что за титаны, что за гиганты и что за поэтические, что за сочувственные личности!
Осенью 1815 года союзные армии, разгромившие Наполеона, еще находились в Париже.
Английские войска, нанесшие наполеоновской армии последний удар под Ватерлоо, держались надменно, считая себя главной силой, победившей императора, пред военным гением которого еще так недавно трепетал мир.
Пруссй фельдмаршал Блюхер, мстя французам за прошлые поражения, издавал приказы глубоко оскорбительные для патриотических чувств французского народа.
Русский корпус размещался в предместьях Парижа. Части этого корпуса, появляясь на улицах столицы, с точностью выполняли приказ своего" высшего начальства о соблюдении "всяческой деликатности в отношении побежденных жителей".
Под влиянием высшего командования русской армии контрибуция, наложенная на Париж, была уменьшена.
Русское командование запретило взорвать уже минированный Иенский мост.
Когда солдаты русской армии маршировали по городу, парижанки бросали им пунцовые георгины. Солдаты подхватывали цветы на лету и подносили к своим обожженным многими ветрами лицам, скрывая улыбку смущения и удовольствия.
Парижские мальчишки вприпрыжку бежали за отрядами и, захлебываясь от восторга, звонко кричали:
- Да здравствуют героические русские солдаты!
- Да здравствуют добрые и храбрые русские!
Срывая на бегу белые флаги монархии, вездесущие шустрые эти гамены смело заменяли их обрывками трехцветных республиканских знамен, и восторженные возгласы в честь русских воинов пересыпались не менее неистовыми криками:
- Долой Бурбонов!
- На фонарь королевских слуг!
На площадях и бульварах, на улицах и набережных, -в кабачках и на рынках, по всему Парижу, всюду, где еще так недавно медвежьи шапки наполеоновских гвардейцев взлетали в воздух под крики: "Да здравствует император Наполеон!", теперь звучали горячие приветствия: "Да здравствует император Александр! Да здравствует русская армия!"
Общее восхищение русской армией достигло апогея на смотру под Вертю, где, кроме несметного количества жителей Парижа и окрестных селений, присутствовали короли, вельможи, фельдмаршалы со своими свитами и генералитет союзных армий. На высоком помосте, устроенном для всей этой сияющей орденами, золотом шитых мундиров, белыми и черными плюмажами и султанами толпы, особенно выделялась высокая, немного сутулая фигура Александра I в белом мундире с голубой лентой через плечо. Картинно опершись на перила, он сквозь лорнет всматривался в проходящие войска.
Военная выправка, амуниция, подвижность и ловкость "русской кавалерии, внушительно показанные при церемониальном марше заставили даже чопорного Веллингтона сказать русскому царю:
- Быстрота и цепкость и в особенности густота марша - великолепны!
Услыхав похвалу английского фельдмаршала, Блюхер не мог отказать себе в удовольствии кольнуть Александра:
- Однако, если я не ошибаюсь, в Уланском полку нехватает двух эскадронов...
Александр хорошо знал о недочетах не только в кавалерии, но и во всей своей армии, с боями прошедшей через всю Европу. Он знал, что за парадным блеском марширующих колонн кроется много тяжелых последствий напряженных и длительных войн. Ничего не ответив прусскому фельдмаршалу, Александр только посмотрел в его багровое в синих прожилках лицо и, отвернувшись, поспешил принять картинную позу вершителя событий и властителя судеб народов.
Незадолго до выезда из Парижа Александр был очень расстроен докладом своего адъютанта генерала Чернышева о поведении некоторых офицеров русской армии.
По словам Чернышева, эти офицеры посещали либеральные салоны и тайные собрания противников монархии Бурбонов и при всяком удобном случае выражали свои симпатии республиканцам.
Постоянный спутник царя во многих его путешествиях, министр "высочайшего двора", князь Петр Михайлович Волконский всячески старался убедить Александра не придавать докладу Чернышева никакого значения.
- Я позволю себе напомнить вашему величеству,- говорил Волконский,- что генерал Чернышев неоднократно бывал замечен в отклонении от истины и иных весьма упречных проступках.
- Каких к примеру? - спросил Александр.
- На прошлой неделе разыгрался большой скандал, о котором не перестают болтать в Париже и по сей день.
- Ах, да,- поморщился царь, вспомнив о дебоше, учиненном "великими князьями" Михаилом и Николаем совместно с Чернышевым в одном из увеселительных заведений Парижа Вспомнил, с каким негодованием говорил об этом скандале генерал Ермолов: "Солдаты наши ведут себя куда с большим достоинством, нежели те, кому надлежит сугубо охранять честь нашей армии. Они помнят, что стоят здесь не для пышных парадов, празднеств и кутежей, а чтобы внушить почет и уважение к своей стране".
- Не угодно ли будет вашему величеству,- продолжал Волконский,- вспомнить конфузный случай с там называемым занятием Шалона. Генерал Чернышев доносил тогда о занятии городка его войсками в чрезвычайно пышных реляциях...
- Помню, помню,- отмахнулся Александр. Он помнил неловкость, которую испытал, когда в ответ на свое сожаление по поводу печальных событий, сопровождавших занятие Шалона, услышал от мэра этого города, что никаких "печальных событий" при этом не произошло, так как город был сдан без боя, а занявшие его русские войска держали себя вполне благопристойно.- Предположим, что Чернышев присочинил о бестактных выходках братьев Муравьевых, Трубецкого, Лунина и их друзей на судебном процессе наполеоновских маршалов. Но герцогиня Ангулемская показала мне полученное через Зинаиду Волконскую письмо твоего шурина князя Сергея Волконского, в котором он ходатайствует о помиловании республиканцев Нея и Лабедойера. Это тебе известно?
- Так точно, государь. Но если бы я сам присутствовал при вынесении им смертного приговора, я также не смог бы не выразить сочувствия осужденным.
Александр недоверчиво прищурился.
- Когда адвокат маршала Нея,- рассказывал министр двора с волнением,- желая спасти жизнь своему подзащитному, указал суду на то, что Ней происходит из Саарбрюккена, уже более не принадлежавшего французам, и следовательно маршал Ней не подвластен французскому суду, Ней вскочил со скамьи подсудимых с гневным возгласом: "Нет, нет, я француз и хочу умереть французом!" Мне передавали, что при этом возгласе нетолько с мест, где сидели русские офицеры, но со всех концов судебного зала раздались аплодисменты и крики: "Браво, Ней! Честь и слава мужественному патриоту!"
Александр неопределенно хмыкнул, но Волконский сделал вид, что не заметил этого и продолжал:
- Разве могут не вызвать сочувствия у кого бы то нибыло слова другого подсудимого, полковника Лабедойера, который заявил судьям, что он, Лабедойер, мог ошибаться в своих воззрениях о счастье Франции, но он любил, горячо любит и до последнего дыхания не перестанет любить свое отечество, свою дорогую Францию сыновней любовью и на пороге смерти хочет лишь одного: чтобы ни его дети, ни его внуки никогда не услышали бы упрека в том, что их отец и дед не был патриотом.
- Куда как трогательно,- криво усмехнулся Александр.- И тем не менее я возмущен тем, что такие офицеры, как Лунин, Волконский, Трубецкой и их приятели, позволяют открыто выражать симпатию противникам монархии. Мне ведь доложено, что толпа французов устроила этим офицерам восторженную овацию, когда они вышли из судебного здания.
- Толпа называла их великодушными,- тихо проговорил Волконский.
- Мне нет дела до экспансивных французов,- повысил голос царь.- Твоему шурину князю Сергею я совсем недавно говорил, что за симпатии к Наполеону, в чем бы они ни выражались, я буду посылать в Петропавловскую крепость любого из моих подданных.
Волконский прямо взглянул в сердитые глаза Александра:
- Я беру на себя смелость, государь, утверждать, что благосклонное внимание к храбрецам бывшей наполеоновской армии вовсе не означает симпатии к поверженному корсиканцу. Что же касается родственника моего, Сергея Волконского, то участием во многих сражениях против Бонапарта он на деле доказал свою к нему ненависть. И если ныне, повинуясь вполне понятному духу гражданственности, князь Сергей и его товарищи...
- Довольно! - резко остановил Александр,- наслышан я об этом духе "гражданственности"... Однако, пусть все эти офицеры знают, что, как они ни возмущались, как ни хлопотали,- Ней и Лабедойер все-таки расстреляны. Пусть они хорошенько запомнят это и впредь не вмешиваются не в свое дело!
Волконский поклонился с придворной манерой и вышел, держась особенно прямо.
Оставшись один, Александр задумался. Офицеры, о которых только что шла речь, почти все были хорошо ему известны лично. Почти все они являлись представителями сановной русской аристократии, все имели высокие военные награды. Большинство офицеров получило блестящее образование, все были богаты, перед каждым открывалась широкая дорога военной, придворной или чиновничьей карьеры.
"Чего же им нехватает? - размышлял Александр.- Что им мешает наслаждаться в жизни всем, чем только может судьба радовать своих баловней? Как я ни сердит на них, все же я не могу отказать им в исключительных качествах их натуры и характера. Взять к примеру Лунина... В двенадцатом году он просил Кутузова о назначении парламентером к Наполеону, чтобы иметь случай поразить Бонапарта кинжалом. Или сыновья Муравьева-Апостола, которого бабка Екатерина назначила к нам придворным кавалером, а отец посылал то резидентом в Гамбург, то посланником в Мадрид. Трубецкой для чего-то свел старшего Муравьева, Сергея, с опальными мыслителями. Зачем они ему нужны? Сергею всего двадцать с небольшим, а у него уже имеется золотая шпага "за храбрость" и Владимир 4-й степени. Хорош тоже и Никита Муравьев. Этот двенадцати лет убежал из дому, чтобы сражаться против врагов отчизны. Для чего ему, сыну такого умного отца и воспитаннику Карамзина, понадобилось сообщество фантазеров-утопистов... А Сергей Волконский? Знатен, генерал в двадцать семь лет, любимец женщин... Откуда у них такая стойкая приверженность к каким-то реформам, вольномыслию? Почему я смог отринуть обуревавшие меня в молодости крайние идеи, как одежду, из которой я вырос? Как произошло это со мною?"
Александр откинулся к спинке дивана и закрыл глаза. Сквозь шторы, прикрывающие распахнутые окна, прорывались струи ветра. Они колебали хрустальные подвески люстр. Ударяясь друг о дружку, подвески звенели, как стеклянные колокольчики. Под этот мелодичный звон перед Александром, как из тумана, возникали картины прошлого. Беспокойно оглядываясь по сторонам, рассказывает ему, еще подростку, духовник его на уроке закона божьего о том, что в Париже прогнали короля, разрушили тюрьму Бастилию и выпустили на волю ее узников... Что в Петербурге многие жители радуются этому событию, а некоторые сановники - граф Кочубей, граф Салтыков и другие - даже сделали по сему случаю поздравительные визиты французскому посланнику.
"Вольноглагольство о самодержавной власти, воспалившееся всеми таковыми событиями, неудержимо разлилось не только по столице, а по всей матушке Руси,- испуганно вращая глазами, рассказывал законоучитель.- Ее величество, бабенька вашего высочества, ужасть до чего растревожиться изволила..."
Александр присматривался к Екатерине: куда девалась ее величавая медлительность, добродушно-лукавая улыбка? Искусственный румянец не освежает, а еще больше подчеркивает бледность лица. Прославленная "бирюза" ее глаз потускнела от тревоги и подозрительности. Бабка не читает больше Александру отрывков из писем к ней Вольтера, не рассказывает о забавных случаях с Дидеротом, когда он гостил у нее в Петербурге. Она приказывает внуку выбросить из головы все писания Радищева, которого обзывает бунтовщиком похуже Емельки Пугачева... "Путешествие из Петербурга в Москву" брошено в горящую печь. Александр смотрит на покрывающиеся пеплом страницы и как будто еще различает на них запомнившиеся слова: "Оценка печатаемого принадлежит обществу. Оно даст сочинителю венец..."
В одной из тетрадок "наследника цесаревича" еще детской его рукой записаны стихи из радищевской "Вольности", прославленной, как "бесценный дар небес, как источник великих дел, как голос, который разбудит и Брута и Телля, как голос, от которого придут в смятение цари".
- Экое богохульство! - возмущается законоучитель и бросает тетрадь в огонь.
- "Но если думаешь, что хулением всевышний оскорбится, урядник ли благочиния может быть за него истец?" - с горечью спрашивает Александр духовника словами Радищева.
Только воспитатель Лагарп еще говорит с ним о том, что прочность трона сохраняется лишь там, где государь считает себя первым должностным лицом в своей стране, отцом своего народа, что законы и любовь народная надежней охраняют власть, нежели крепости и солдаты. Лагарп берет с Александра торжественное обещание превыше всего заботиться о благосостоянии народов, которыми ему предстоит управлять.
Но, едва Екатерина скончалась, Павел устраняет Лагарпа и вызывает Аракчеева из Гатчины.
Соединив его руку с рукою Александра, Павел велит им быть друзьями. Заметив, что рубаха на Аракчееве забрызгана грязью, "наследник цесаревича" приказывает выдать ему чистую из своего гардероба...
Услугу за услугой оказывает Аракчеев Александру: это он, Аракчеев, входил на заре в супружескую спальню своего друга и давал ему на подпись присланные от Павла "циркуляры". Это он брал на себя обучение полков, порученных Павлом Александру. Это он чинил расправу над провинившимися в несоблюдении тех или иных "артикулов" гатчинского сумасбродного владыки. Только Аракчеев умел заслонить Александра от отцовского гнева.
В мрачном вихре павловского времени, когда царская милость и жестокая опала своенравно сменялись одна другою, завертелся и сам Аракчеев. Ордена и чины сыплются на него градом, и Аракчеев становится все более могущественным. Налево и направо расточает он палочные удары, оплеухи, оскорбления. Узнав, что оскорбленный Аракчеевым полковник застрелился, Павел прогнал Аракчеева в незадолго до этого подаренную ему Грузинскую волость Новгородской губернии. Но вскоре Аракчеев снова в Петербурге. Он возведен в графское достоинство и на своем гербе собственноручно выводит: "Без лести предан". Теребя за загривок в присутствии Александра ирландского своего дога, Павел изрек: "На пороге своих апартаментов должно неизменно держать злого, сторожевого пса".
Видя в Аракчееве такого сторожевого пса, Павел держал его при себе до самой смерти.
Дружеские отношения с Аракчеевым не мешали Александру жаловаться в тайных письмах Лагарпу, что "несчастное отечество мое находится в состоянии, не поддающемся описанию".
Когда был убит Павел, Александр собственными глазами видел на улицах людей, которые, как в светлый праздник, целовались от радости.
Вскоре по восшествии на престол Александр находит на своем письменном столе анонимное письмо. Навсегда врезались в памяти Александра строки этого письма о том, что империя, которой ему предстоит управлять, не имеет себе подобной не только в Европе, но и в летописях прошедших веков; что она заключает в себе десять климатов; что от севера до юга и от запада до востока она изобилует бесчисленными по количеству и разнообразию богатствами; что богатства эти не случайны, а заложены в самой ее природе; что Россия владеет реками, кои, изливаясь в пять морей, ожидают только попечительной руки правительства, которая соединила бы их и создала этим кратчайший путь "сообщить изделия Европы изделиям Азии, а богатства азиатские - Европе".
"И едва ли не самым ценным достоянием Российской империи,- писал анонимный автор,- являются гражданские добродетели населяющих ее народов".
Узнав, что автором письма был Каразин, Александр назначил его правителем дел министерства народного просвещения...
Вслед за Каразиным кто только не предлагал новому царю проектов преобразования государственного строя в России! Вот они выстроились сейчас в воображении Александра, эти попечители русского народа: Сперанский, Мордвинов, Новосильцев, Адам Чарторыский, возвращенный из ссылки Радищев... Они ждут от Александра коренных реформ во всех отраслях политического и гражданского устройства государства. Их не удовлетворяют отдельные либеральные подачки. Никакие обещания не вносят успокоения во взбудор.аженные умы граждан. Ропот недовольства и разочарования становится все громче, а Александр хорошо знает, что ропот - первое дуновение грозы, которая сметает с трона неугодных народу властителей.
"Ропот - это первые языки пламени, из которого рождается пожар революции",- писал Лагарп в тайном послании своему бывшему воспитаннику.
Александру становится страшно. Сторожевой пес Аракчеев призывается в Петербург. Аракчеевым хочет Александр заслониться от надвигающейся грозы, как раньше заслонялся от отцовского гнева. Аракчеев пресмыкается у ног царя. Он его неизменный советник во всех делах - личных и государственных. Он его постоянный спутник во всех многократных путешествиях...
Александр был так погружен в думы, что не слышал, как вошел генерал-адъютант Чернышев.
- Манифест выправлен, ваше величество,- доло жил он.
Александр не пошевельнулся.
"Однако как он глохнет",- подумал генерал и громче повторил ту же фразу.
Александр поднял на него глаза, еще сохраняющие выражение досады и сожаления.
- Прикажете огласить, государь?
- Только новые дополнения,- коротко приказал царь.
Чернышев откашлялся и стал читать:
"Самая важность, совершенных россиянами подвигов, показывает, что не мы то сделали, а бог для свершения сего нашими руками дал слабости нашей великую силу, простоте нашей - свою мудрость, слепоте нашей - свое всевидящее око. Что изберем? Гордость, или смирение? Гордость наша будет неблагодарна, преступна пред тем, кто излил на нас толикие щедроты. Она сравнит нас с теми, кого мы низложили. Смирение же наше исправит наши нравы, загладит нашу вину перед господом, принесет нам честь и славу и покажет миру, что мы никому не страшны, но и никого не страшимся".
- Теперь мне нравится,- одобрил Александр,- но обнародовать этот манифест следует, конечно, после того, как вся наша армия возвратится в Россию.
По четвергам полковник Михаил Сергеевич Лунин проводил вечера у вдовы своего покойного друга, видного деятеля наполеоновской Франции, госпожи Роже.
В ее салоне собирались еще уцелевшие в империи Бурбонов передовые люди Франции - писатели, ученые, артисты. Мадам Роже просила Лунина привести к ней "прославленного молодого генерала Волконского", и Лунин зашел за ним в обширный особняк, занимаемый прежде одним из наполеоновских маршалов.
У Волконского, который жил в Париже так же широко и хлебосольно, как и в Петербурге, было шумно и людно.
- А, легок на помине,- встретили Лунина его одно полчане,- здесь только что высказывалось предположение, что ты непременно вызовешь на дуэль государя Александра Павловича. Даже держали пари!
- За предполагаемый к обнародованию манифест? - с улыбкой спросил Лунин.- Так вы тоже знаете его возмутительное содержание?
- Нет, в самом деле, Михайло Сергеевич,- полушутя сказал Волконский,- хотел же ты когда-то драться с великим князем Константином Павловичем. Так почему бы тебе не вызвать теперь его венценосного братца?
Лунин оглядел взволнованных товарищей, раскурил поданную ему трубку и заговорил, как всегда, с невозмутимым спокойствием:
- Волконский вспомнил случай, когда Константин замахнулся палашом на офицера нашего гусарского полка. Этим он оскорбил полк. А нынешним манифестом Александр оскорбляет всю Россию. Ведь из манифеста этого явствует, что наши самоотверженно бившиеся с врагом солдаты, наши храбрые офицеры, наши мудрые полководцы, весь русский народ, проявивший чудеса героизма в борьбе с чужеземными полчищами,- все и недальновидны и слабы .. И кабы не господь бог, никаких подвигов свершить не могли бы...
- Возмутительно! - раздались со всех сторон негодующие возгласы.
- Это оскорбление всем русским!
- То, что государь ныне так смиренно склоняется пред богом,- продолжал Лунин с иронией,- несомненно придает его земному величию небесную окраску. Но это - его личные отношения с небом. Нас же интересуют намерения Александра Павловича в отношении того, чем он собирается ознаменовать великие деяния, свершенные русским народом за годы только что законченной тяжкой войны.- Лунин снова обвел лица товарищей своими глубокими глазами.
- Три года тому назад,-вспомнил Волконский,-мне довелось слышать разговор мадам де Сталь с государем. Она гостила в Петербурге. Де Стань сказала тогда царю, что его характер - уже конституция для России, а его совесть- гарантия этой конституции.
- Французская писательница, видимо, не знала, что в это время Александр уже послал в ссылку Сперанского за составление будущей русской конституции,- проговорил невысокий полковник с энергичным, умным лицом.
- Кто же не знает, как изменились характер и совесть Александра,- хмуро произнес молодой человек в штатском и, прихрамывая, зашагал по большому, пушистому ковру, протянутому через весь кабинет.
- Да, царь уже не масон!
- От воспитания республиканца Лагарпа у него ничего не осталось!
- Лучшие цветы в венке его славы вырваны рукою Аракчеева...
- В двенадцатом году Аракчеев заявил: "Что мне до отечества, был бы в безопасности государь". Ныне льстивый царедворец мог бы сказать: "Что мне до чести государя - были бы у меня его милости и неограниченное диктаторство..."
Шагающий по комнате русоволосый молодой человек надел очки и, поворачивая голову в сторону каждого возгласа, терпеливо ждал, пока они стихнут.
- Сейчас Александр не любит вспоминать о своем былом либерализме,- заговорил он,- как не любят вспоминать о грехах молодости. Но для нас невозможно допустить, чтобы наш народ, победоносно закончив такую войну, был снова ввергнут в пучину варварства и бесправия... Чтобы наши солдаты, которые, вместе с богатырской силою, удивили мир величием своего воинского духа, не заслужили бы права стать свободными гражданами свободной России. Александр Радищев справедливо указывал Екатерине, что народ российский рожден для величия и славы и что из его среды в будущем исторгнутся великие мужи.- Он подошел к столу и выпил залпом бокал вина, потом вопросительно оглядел всех, как бы спрашивая, может ли он продолжать.
- Говорите, говорите, Тургенев! Говорите, Николай Иванович!
- Мы вас слушаем, комиссар!
"Комиссаром" называли Николая Ивановича Тургенева потому, что, будучи штатским, он сопровождал русскую армию в должности "комиссара центрального департамента". Тургенева уважали за его прямодушие, за любовь к наукам, которые он штудировал сперва в Московском, потом в Геттингенском университетах. Старший брат Тургенева, Александр, свел его с Жуковским, Карамзиным, Вяземским. Отец братьев Тургеневых, видный масон, с детства внушал сыновьям отвращение к рабству и гордился тем, что о них говорили: "Молодые Тургеневы олицетворяют собою честь и честность".
- Одной из величайших добродетелей нашего народа,- продолжал Тургенев,- добродетелей, которые обеспечивают незыблемость нашего отечества, является всегдашняя готовность русского человека отдать за родину свою жизнь. Кто из вас не согласится, что ратник наш, защищая грудью родную землю, не мечтает о славе - утешительнице умирающих. Что он не ждет себе за это награды, что горькая его участь крепостного не переменится и после двадцати сражений, в коих он участвовал. Что единое его побуждение к неслыханной храбрости- есть только беззаветная его любовь к отчизне...
- Стыд нам и позор! - воскликнул гвардейский офицер с необыкновенно красивыми синими глазами.- Стыд и позор, если мы не подвинем вперед дела освобождения от ига рабства миллионов наших собратий.- Он охватил обеими руками свою голову и закачался из стороны в сторону, как от сильной боли.
- Успокойтесь, Сергей Иванович,- Тургенев положил ему на плечо руку.- Я заверяю вас, Лунин, и вас, Волконский, Трубецкой и Рылеев, всех, кто меня сейчас слушает, что возврат к старому для России невозможен.
- Не потому ли, что вам этого не угодно? - невесело пошутил офицер с длинными украинскими усами.
- Нет, не потому, Иван Иванович. А потому, что войны нынешнего века неопровержимо доказали, что русский человек-одет ли он в сермягу, солдатскую шинель или в иную одежду,- достоин свободы более, чем какой-либо другой народ. Россияне, побывавшие в походах, воочию убедились, что в странах, где рабство низвергнуто, люди живут лучше; следовательно, без свободы улучшения в жизни быть не может. И, если эта свобода не будет дана свыше, мы с вами будем свидетелями, как народ наш сам возьмется добывать ее с оружием в руках...
- Уж не предваряете ли вы о новой пугачевщине? - спросил чей-то насмешливый голос.
Наступила напряженная тишина. Тургенев поправил очки и огляделся.
- Ужасы пугачевщины не повторятся,-заговорил он снова после долгой паузы,- если мы, я позволю называть нас всех передовыми, честными людьми, если мы поможем нашему народу сбросить с себя рабство. А для этого мы должны прежде всего признать, что вся наша деятельность, как членов масонских лож, теперь совершенно ни к чему. Пышные обряды и таинства масонов, красноречивые обращения к рабовладельцам с мольбами и усовеще-ваниями о смягчении участи их рабов, благотворительность и милосердие к "ближнему своему", всего этого абсолютно недостаточно, чтобы вознаградить по достоинствам наш народ. Отбросим в сторону масонские перчатки, отбросим прочь "лопаты", "ключи" и прочие мистические знаки и патенты. Мы вышли уже из политического младенчества, и эти масонские игрушки не имеют больше никакого значения в большом и важном деле, которое нам предстоит свершить. Настало время объединиться не в ложи "Трех добродетелей", "Соединенных друзей" и иных прочих, не в проектируемый Михаилом Орловым "Орден русских рыцарей", а в союз истинных и верных сынов отечества. Это новое общество должно поставить непреложной своей целью благоденствие всего русского народа, без различия сословий и привилегий.
- Дело говорит!
- Дело! Давно пора!
- Дольше нельзя откладывать!
Тургенев поднял руку:
- Правительство наше полагает, что, покуда народ бесправен, им легче управлять. Это глубочайшее и преступное заблуждение верховной власти не только мешает нашему отечеству вступить на путь прогресса, но содействует всяческой его отсталости и зависимости от иноземных государств... Это...
- Это немыслимо! - стукнул по столу смуглый полковник с такой силой, что стоящие на нем бокалы зазвенели и расплескали налитое в них вино. Красные брызги расплылись по скатерти, как пятна крови.- Немыслимо, чтобы мы, русские, чья власть и имя от неприступного северного полюса до берегов Дуная, от моря Балтийского до Каспийского, мы, дающие законы бесчисленным племенам и народам, внутри нашего величия как будто не видели доныне собственного неустройства и уничижения...
- Увы, Павел Иванович,- вздохнул Тургенев,- большинство наших дворян с ужасом смотрит на возможность потери тиранического владычества над людьми. Оно озабочено лишь отысканием путей для повышения доходов со своих владений и упорно не желает понимать, что богатство народное немыслимо без свободного труда, что крепостной труд, невзирая на крутые меры всяческих надсмотрщиков, куда менее продуктивен, нежели труд свободного крестьянина или рабочего... Ведь мы с вами видели, как работают фабрики с вольнонаемными рабочими...
- Говорите, Николай Иванович, что же мы-то должны делать?
- Какие мероприятия должны быть нами проведены, покуда начнет действовать задуманный вами "Союз".
- Прежде всего: вернувшись на родину, каждый из нас должен дать волю своим крепостным. Тогда и крепостной люд и правительство на деле убедятся, что помещики, в коих живы совесть и человеколюбие, осуществили свое желание видеть своих рабов свободными. Тогда и только тогда народ наш возымеет доверие к тем, кто снял с него ярмо раба. Разительным примером сему может служить мой камердинер Прохор. Все вы видели его неотлучным спутником моих бесчисленных путешествий, моих больших и малых превратностей судьбы. А знаете ли вы, что Прохор получил от меня вольную семь лет тому назад? В ту достопамятную для него минуту он сказал: "Служил я вам, Николай Иванович, верой и правдой много лет. А уж отныне буду служить еще прилежней".
- Однако не все Прохоры так думают,- улыбнулся офицер, похожий на красивого цыгана.- Мой Мишка напрямик за