Библиотека
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

21. В особняке над обрывом

Полковник лейб-гвардии Преображенского полка князь Сергей Петрович Трубецкой, один из главных деятелей Северного Тайного общества, перед самым Новым годом получил назначение в Киев на должность дежурного офицера при штабе 4-го пехотного корпуса.

Предстоящий отъезд из Петербурга на неопределенно длительный срок не только не огорчил Трубецкого, но по ряду причин был для него даже желательным.

Главная причина заключалась в том, что его жена, Катерина Ивановна, перенеся осенью воспаление легких, никак не могла поправиться, и врачи настоятельно советовали ей уехать из Петербурга.

Граф Лаваль, отец Катерины Ивановны, убеждал дочь отправиться в Ниццу, где жили его родственники. Мать настаивала на Италии. Но Катерина Ивановна ни за что не хотела расставаться с мужем и уверяла родителей, что она прекрасно поправится в Киеве, где так много солнца и где ее не будут утомлять бесчисленные визиты, приемы, балы и другие беспокойства великосветской жизни. Из-за этих же беспокойств возникла и другая причина, по которой Трубецкому хотелось уехать из столицы. Дело было в том, что Никита Муравьев, снова переработав проект своей конституции и дополнив ее вступлением, роздал три ее экземпляра, собственноручно переписанные, членам Северной Директории - Пущину, Одоевскому и Трубецкому на отзыв.

Замечания, сделанные Одоевским и Пущиным, были несущественны. Но Никита с нетерпением ждал отзыва Трубецкого.

А тот все оттягивал из-за недостатка времени и болезни жены.

В Киеве Трубецкой собирался с должным вниманием заняться разбором муравьевской конституции. Он понимал, что с этим надо было торопиться.

Хотя в последний приезд в Петербург Пестель слышал много возражений против новых глав "Русской правды", но все же его республиканская программа начинала находить сторонников и в Северном Тайном обществе. Рылеев открыто поддерживал некоторые статьи Пестелевой конституции. Оболенский, Кюхельбекер, Каховский и Бестужевы тоже заметно склонялись на сторону республиканцев.

Это обстоятельство очень беспокоило Трубецкого, ион надеялся, что встреча с Сергеем Муравьевым-Апостолом, который тоже недолюбливал Пестеля, поможет им обоим ослабить опасное влияние "кишиневского корсиканца", как они называли его в интимных разговорах.

В Киеве Трубецкие поселились в прекрасном особняке на обрывистом берегу Днепра. Кроме нескольких украинских девушек, весь штат прислуги был привезен из Петербурга.

Так же нарядно и уютно был обставлен будуар Катерины Ивановны, так же манили к себе широкие диваны и кресла в кабинете князя, так же носился по комнатам белый, как ком ваты, шпиц Кадо... Только из окон особняка виднелась не Нева - то синяя, с качающимися на ней белопарусными судами, то одетая в ледяные оковы и закутанная в снежное одеяло,- а необозримые просторы днепровского левобережья.

Большие приемы Трубецкие устраивали редко и только такие, какие вызывались официальной необходимостью. Зато еженедельно по четвергам у них собирались самые. близкие друзья и единомышленники. Четверги эти неизменно затягивались заполночь, почему и получили название "четверго-пятниц".

В эти дни из Василькова приезжал Сергей Муравьев-Апостол, из Каменки - Василий Львович Давыдов, из Любар - Артамон Муравьев, из Умани - Волконские...

Бывали у Трубецких и другие члены Тайного общества - Барятинский, Юшневский и чаще всех Михаил Бестужев-Рюмин. Полтавский полк, в котором он служил, в эту зиму стоял в Киеве. Изредка появлялся и Пестель, который читал здесь новые страницы "Русской правды", выслушивал мнение со сдержанной холодностью и, ничего не обещая в смысле высказанных пожеланий, увозил свою рукопись до нового приезда в Киев.

Красивый особняк над Днепром был и главным штабом связи между Северным и Южным Тайными обществами.

Оболенский, Рылеев и Никита Муравьев присылали сюда из Петербурга "гонцов" с самыми ответственными, секретными поручениями.

В последнем письме Никита Муравьев писал Трубецкому, что уезжает из Петербурга в Москву, а поэтому просит возвратить туда его "проект", который он на досуге собирался окончательно доработать.

Трубецкой уже сделал много замечаний на полях му-равьевской рукописи. Почти со всем, что писал Никита, Сергей Петрович был согласен. В особенности нравилось ему вступление. Он даже решил прочесть его жене. Но, не считая возможным посвящать Катерину Ивановну в тайну, знание которой могло в дальнейшем принести ей вред, он долго раздумывал, как это сделать и, наконец, нашел выход:

- Каташенька,-сказал он однажды Катерине Ивановне, которая сидела за пяльцами неподалеку от его письменного стола,- я сделал перевод из одного французского мыслителя. Не желаешь ли послушать, как он звучит по-русски?

Катерина Ивановна подняла на мужа темные ласковые глаза, которые только что внимательно рассматривали сложный узор на голубом атласе.

- Конечно, прочти,- сказала она с улыбкой.- Ты как будто даже взволнован этой работой,- и стала спокойно вдевать в иглу розовую шелковинку.

Трубецкой подошел к жене и поцеловал ее в пробор, который, как белая нитка, разделял ее гладко причесанные черные волосы.

Тебе, Каташенька, очень идут эти серьги,- сказал он, осторожно дотрагиваясь до больших с алмазами серег, которые Катерина Ивановна получила в подарок из Молдавии от своей крестной матери.

Трубецкой подошел к письменному столу и, вставив ключ в один из ящиков, несколько мгновений стоял неподвижно. Потом решительно встряхнул головой и щелкнул замком.

Достав плотную сафьяновую папку, он открыл ее ключом, висевшим среди брелоков на часовой цепочке.

Каташа с удивлением смотрела, как муж осторожно развернул папку и снял несколько слоев бумаги с пачки небольших листков, исписанных бледными фиолетовыми чернилами.

- "Опыт всех народов и всех времен доказал,- начал вполголоса читать Трубецкой,- что власть самодержавная равно гибельна для правителей и для общества, что она не согласна ни с правилами святой веры нашей, ни с началами здравого рассудка. Нельзя допустить основанием правительства - произвол одного человека..."

- А если этот человек король? - спросила Катерина Ивановна.

Трубецкой пристально посмотрел на нее.

- Вот именно, мой друг, но изволь слушать: "Невозможно согласиться, чтобы все права находились на одной стороне, а все обязанности на другой. Слепое повиновение может быть основано только на страхе и недостойно ни разумного повелителя, ни разумных исполнителей. Ставя себя выше законов, государи забыли, что они сами в таком случае вне законов - вне человечества".

- Да полно, Сержик,- перебила Катерина Ивановна, - какие же у французов государи...

Трубецкой сделал вид, что не слышал ее реплики, и продолжал:

- "Одно из двух: или законы справедливы - тогда почему же государи не хотят подчиняться оным, или они несправедливы - тогда зачем хотят они подчинять им других? Все народы европейские достигают законов и свобод. Более всех их народ русский заслуживает то и другое..."

- Как, однако, умен твой французский мыслитель! - с заметным лукавством проговорила Катерина Ивановна.

Трубецкой взглянул на нее. Профиль ее был так же прилежно склонен над вышиванием, но оттянутая серьгой мочка маленького уха покраснела.

Трубецкой прочел еще страницу, другую, третью, потом, отложив рукопись, продолжал думать вслух:.

- Но какой же образ правления более всего приличен русскому народу? Даже в самом просвещенном деспотизме кроется величайшая опасность. Еще Дидро указывал Екатерине, что под продолжительным влиянием un despotisme juste et eclaire* "народ погружается в сон, хотя и сладкий, но смертельный для его умственного развития". Я полагаю, что лишь федеративное, или союзное правление могло бы удовлетворить всем условиям и согласило бы величие русского народа с гражданской свободой. И стоящий во главе Российской державы государь непременно должен согласовать свою деятельность с законодательным собранием избранных от лучшей части русского общества достойнейших его представителей...

* (Деспотизма справедливого и просвещенного (франц.). )

Воткнув иголку в голубой атлас, Катерина Ивановна, затаив дыхание, слушала мужа. А он как будто бы вовсе забыл о ее присутствии и уже снова принялся за рукопись, внося в нее только что возникшие мысли. Один листок исписывался за другим. Их набралась целая стопка, когда за дверью послышалось осторожное покашливание и почтительный вопрос:

- Позвольте доложить, ваше сиятельство?

Трубецкой быстро вложил "проект" в папку и запер в письменном столе на ключ.

- Князь и княгиня Волконские, Артамон Захарович Муравьев с супругой и подполковник Муравьев-Апостол,- доложил старый, с седыми баками лакей, как только Трубецкой разрешил ему войти.

Катерина Ивановна очень обрадовалась этим гостям. К Марье Николаевне Волконской она питала глубокую симпатию еще с тех пор, когда Маша Раевская была окружена романтическим ореолом любви поэта-изгнанника Пушкина, сочинениями которого, Катерина Ивановна восторгалась больше, чем Байроном, Мольером и Расином.

А присутствуя на свадьбе Волконских, Катерина Ивановна была так растрогана заплаканными глазами неве-сты, что почувствовала к ней необычайную нежность. И с самого того вечера между обеими женщинами возникла горячая и крепкая дружба. С Верой Алексеевной Муравьевой и с ее мужем отношения были тоже приятельские, а Сергея Муравьева-Апостола Трубецкой уважал больше всех своих киевских единомышленников.

Накинув на плечи легкую кружевную косынку, Катерина Ивановна поспешила к гостям. Они привезли много новостей.

Только что возвратившаяся из Москвы Вера Алексеевна рассказывала, кто из знакомых на ком женился, у кого кто родился, какие самые последние модные туалеты выставлены на Кузнецком мосту... И среди этого вздора, между прочим, сообщила, что следом за нею в Киев скачет известный сочинитель Грибоедов, который задержался на одной из подкиевских почтовых станций из-за поломки рессоры в коляске.

Сергей Муравьев-Апостол, до сих пор рассеянно слушавший болтовню Веры Алексеевны, при упоминании о Грибоедове многозначительно переглянулся с Трубецким и Волконским.

Новость, сообщенная Марьей Николаевной, была еще интересней: графиня Браницкая, родственница Раевских, звала Волконскую к себе в Белую Церковь погостить до большого бала, который она предполагает дать в' честь "высокого гостя", ожидаемого туда через некоторое время.

- Как это хорошо! - вырвалось у Сергея Муравьева.

- Просто замечательно, - подтвердил Артамон. Трубецкой опять обменялся с ними выразительным взглядом и поспешил переменить разговор:

- А скажите, Вера Алексеевна, правда ли, что Москва так же чрезмерно занята грибоедовский комедией, как и наш Петербург?

- По-моему, даже больше. Мне довелось слушать ее у княгини Зинаиды Волконской. Боже мой, что за эф-фе-ект! Не обошлось, конечно, и без курьезов! В комедии одно из действующих лиц, кажется Загорецкий, возмущается баснями: "Насмешки вечные над львами, над орлами! Кто, что ни говори, хотя животные, а все-таки цари..." Так едва чтец произнес эти слова, как два почтеннейших генерала промаршировали через салон и демонстративно покинули его, не простясь даже с хозяйкой. А старая тетка Веневитинова, которую, как на беду, зовут Марьей Алексеевной, так разобиделась, что не осталась ужинать и в слезах уехала домой... Говорят, что лучшие актеры мечтают сыграть Чацкого, Фамусова...

- Мне и Михайло Орлов рассказывал, насколько популярна эта комедия,- сказал Волконский. - Между прочим Орлов сам диктовал ее сразу нескольким молодым офицерам" которые уезжали в отпуск в самые отдаленные углы России.

- Однакоже автор не очень-то доволен таким способом распространения его пьесы, - продолжала Вepa Алексеевна. -Да и в самом деле - мало ли что пропустят, изменят или вовсе добавят от себя все эти переписчики. А между тем сколько таких списков уже ходит по рукам! Только и слышно, как молодежь цитирует отдельные выражения из "Горя от ума".

- И уж, наверное, разучивают ее наизусть, как сочинения Пушкина,- сказала Марья Николаевна.

- Бестужев писал ко мне, что Пушкин прислал ему свой отзыв об этой комедии, в которой самым умным персонажем почитает не Чацкого, а самого Грибоедова,- сказал Трубецкой.

- А вы знаете, что пресловутый роман Грибоедова с балериной Телешевой закончился довольно банально,- наливая себе сливок в тарелочку с малиной, проговорила Вера Алексеевна. - Актриса предпочла сувениры графа Милорадовича поэтическим приношениям господина сочинителя... А он очень, очень интересен. И умен, и в разговоре остер, хотя и несколько меланхоличен... Впрочем, он, конечно, явится к вам с визитом, и вы сами увидите...

- Пушкин очень высоко ценит его талант, мне об этом сказывал мой тесть,- произнес Волконский.

- Если Пушкину нравится, значит Грибоедов и на самом деле очень даровит,- задумчиво произнесла Марья Николаевна.

Разговор о Грибоедове продолжался и в кабинете у хозяина, куда мужчины удалились курить.

- Итак, друзья мои,- сразу же начал Сергей Муравьев, как только Трубецкой плотно закрыл дверь опустил тяжелую портьеру, - сегодня мы окончательно удостоверились в двух важнейших обстоятельствах. Первое - сведения о намерении царя во время маневров третьего корпуса жить в Белой Церкви подтверждаются самой владелицей этого имения. Следовательно, наш "бе-лоцерковский план" - затея вполне реальная. Вы, Волконский, оба Раевские и Давыдовы, все вы близкие родственники Браницкой, и не будет ничего подозрительного, если все вы приедете к ней в гости даже в то время, когда у нее будет жить царь. А живя в имении, вы всегда найдете возможность переодеться солдатами и стать к государю на караул. И тогда явится полная возможность проникнуть в царские покои и покончить с тираном.

Сергей замолчал и вытер свое пылающее румянцем возбуждения лицо.

- Только не надо ставить об этом в известность Пестеля,- продолжал он после минутного молчания.- Павел Иванович начнет снова, как и на последнем съезде во время здешних гюнтрактов, вычислять, прикидывать и отговаривать... А между тем настало время действовать, иначе нас всех переловят, как зайцев.

- Да, - вздохнул Волконский, - Басаргин говорил мне, что Киселев весьма прозрачно намекнул ему, будто подлец Витт уже сделал на нас донос Аракчееву.

- Что вы говорите?! - вскричал Трубецкой.

- Есть и еще более скверные слухи о предательстве других негодяев,- хмурясь, проговорил Сергей.- И надо, чтобы наша Васильковская управа взяла инициативу в свои руки. Даю вам слово, что, если вы будете медлить, я сам произведу возмущение в войсках. Уверяю вас, что как только будет покончено с царем, третий корпус двинется на Москву.

- Пестеля мы оставим в Киеве возглавлять обсервационный корпус и воздействовать на южные военные поселения,- сказал Трубецкой.

- Отлично придумано, - одобрил Сергей. - Общий дух неудовольствия в армии - гарантия того, что к третьему корпусу станут присоединяться другие войска. А в это время северяне подымут столичный гарнизон и сделают Сенату требование о преобразовании государства на началах новой законности.

- Бригген приезжал ко мне от Бестужева и Рылеева еще весною, чтобы уточнить вопрос о подготовительных среди кронштадтских моряков мерах к насильственному увозу царской семьи за границу,- медленно проговорил Трубецкой, - это, конечно, в том случае, если Александр станет упорствовать в нежелании подписать акт об ограничении самодержавной власти.

- А по-моему, в таком случае его не следует вы пускать из России, - решительно проговорил Артамон муравьев.

Сергей одобрительно кивнул головой. - А если в тыл восставших войск ударит Кавказский корпус?-спросил Волконский.

Сергей порывисто обернулся к нему:

- Вы, князь, кажется, изволили запамятовать, что Кавказский корпус - это Алексей Петрович Ермолов...

- В бытность мою на Кавказских минеральных водах, - сказал Волконский, - я повстречался там с Якубовичем...

- С тем самым, который вызвал Грибоедова за его участие в дуэли Шереметева с Завадовским? - спросил Артамон.

- С тем самым,- ответил Волконский, - так этот Якубович уверял меня, что на Кавказе существует Тайное общество...

- Однако Якубович - человек с большой склонностью к авантюризму,- перебил Сергей,- но Ермолов... Ермолов в молодости испытал на себе прелести тюрьмы и ссылки. Ермолов - герой двенадцатого года, засвидетельствовавший свою личную храбрость и беззаветную преданность родине под Кульмом и Бородином; Ермолов, называющий в приказах солдат "товарищами"; Ермолов, отказавшийся усмирять итальянскую революцию, не пойдет усмирять русскую революцию, когда мы поднимем знамя восстания...

Сергей несколько раз быстро прошелся по кабинету. Потом остановился у окна и, скрестив руки, долго смотрел на далекие степи заднепровья, яркозеленые после половодья и весенних дождей.

- Надеюсь, вы теперь понимаете, - начал он, вновь возвращаясь к дивану, - почему для нас так важен в настоящее время приезд к нам Грибоедова? Вам известно,

какими тесными узами связан он с Ермоловым? Говорят, проконсул Кавказа души в нем не чает.

Я совершенно убежден, что Рылеев посылает его к нам именно как посредника между нами и Ермоловым-сказал Артамон Муравьев.

- Считаете ли вы, господа, что с Грибоедовым можно открыто говорить о "белоцерковском плане"? - пытливо оглядев товарищей, спросил Муравьев-Апостол.

- Рылеев еще в прошлом году говорил мне, что Грибоедов наш,- ответил Трубецкой, раскуривая длинную трубку. - Однакож я его в Общество не принимал...

- Почему? - так же пытливо спросил Сергей.

Трубецкой выпустил несколько синих колец душистого дыма и, медленно роняя слова, ответил:

- Мы много советовались по этому вопросу с Ники той Муравьевым. Вы знаете, что он в нашем деле придает большое, если не сказать главное, значение пропаганде.

Мы с ним согласились, что грибоедовская комедия будет иметь должное воздействие на умы в смысле пропаганды желательных для наших целей идей, и решили в отношении этого автора держаться так же осторожно, как и в отношении Михайловского изгнанника. Впрочем, во время одного разговора с Грибоедовым мы пробовали испытать его на предмет зачисления в члены Тайного общества, но оба пришли к выводу, что Грибоедов не верит в возможность преобразования российского устройства...

- Как, совсем не верит? - сердито спросил Сергей.

Трубецкой развел руками.

- Александр Сергеевич стал вышучивать незыблемость вольтеровской идеи о значении пропаганды - сози-дательницы общественного мнения, которое якобы одно способно опрокинуть любой деспотизм...

- А вот мы, южане, посвятим Грибоедова в наши планы свержения самодержавия. И вы увидите, какое это произведет на него впечатление!

- Посмотрим,- вздохнул Трубецкой.

- Посмотрим,- повторил за ним Волконский.

В наступившую тишину ворвался заливчатый лай Кадо, веселый женский смех, аккорды на фортепиано, под аккомпанемент которого зазвучала ария Розины из "Севильского цырюльника".

Волконский узнал голос жены.

"Она, бедняжка, пользуется тем, что здесь нет отца, который запретил ей петь по случаю ее беременности", - подумал он.

- Моя Веруша тоже отлично поет,- шопотом произнес Артамон. - Особенно удачно получаются у нее народные русские песни. В Москве, на именинах у Михайлы Орлова, ее слушал Грибоедов; так он пришел в такой восторг, что сел за фортепиано и весь вечер аккомпанировал Верочке. Особенно хорошо у них получилась эта песня: "Уж ты, камень ли мой, камешек, самоцветный камень, лазоревой!" - пропел Артамон с таким отсутствием го-лоса и слуха, что все рассмеялись.

- Ну, если Вера Алексеевна поет так, как ты изобразил, сомневаюсь, чтобы не только такой взыскательный музыкант, как Грибоедов, но и вообще кто-нибудь мог прийти в восторг,- сказал Сергей.

- Ей-ей, господа, я сам слышал, как Александр Сергеевич говорил: "Да, одна такая русская песня стоит мно-гих французских романсов!" Он экспромтом подбирал аккомпанемент и к другим народным песням, которые исполняла Верочка.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





Пользовательский поиск


Диски от INNOBI.RU


© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, оформление, разработка ПО 2001-2012
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://ist-obr.ru/ "Ist-Obr.ru: Исторические образы в художественной литературе"