Библиотека
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

20. "Картины отрадные"

Трехдневное пребывание в вотчине Аракчеева "Грузино" становилось невтерпеж Басаргину.

Находясь в свите царя, он сопровождал его в осмотре близрасположенных военных поселений. И ни вымытые стекла чистеньких, выкрашенных в желторозовую краску изб, ни жирные жареные гуси на холщовых скатертях столов, ни складно сшитые мундиры не заставили его поверить тому, что все это смягчало и скрашивало мрачную жизнь военных поселенцев. По застывшим в испуге глазам, по неестественным, вымученным движениям, по привычке ежеминутно боязливо озираться - он понял, что все, что было известно ему и его товарищам о жизни этих людей, в действительности было еще мрачнее.

За три дня он увидел всю жестокую нелепость этой выдумки Аракчеева. Красивые на вид дома с мезонинами были так холодны, что вода в кадках замерзала. Коровы содержались в таком же порядке, как ружья и мундиры, но зачастую эту же выскребленную щетками скотину гоняли на пастбища за десятки верст от села, откуда она возвращалась домой, изнуренная и тощая.

Больница сияла чистотой мебели и полов, но больные боялись ступить на эти полы и, вместо того чтобы выходить через дверь, прямо с кровати прыгали в окна. Боялись сесть на скамейку, чтобы не сдвинуть ее с указанного места. Боялись опереться о стол, чтобы не стереть свежеположенной краски.

Поселенцы во время работы жили в мазанках без печей. Работали больные лихорадкой и цынгой. Слепли от глазных болезней. Но на показ начальству выходили в мундирах без пылинки, с лихими песнями и присвистом.

А ночью по всему поселению звучал надрывный кашель, сплевывались сгустки крови, раздавались стоны и громкая спросонья брань.

Возвращаясь вечерами в свою "связь",- так назывались однообразно устроенные в поселениях избы на две семьи,- Басаргин долго не мог заснуть.

Его жизнь, обеспеченная чужим трудом, безоблачно счастливая в последние полгода со времени женитьбы, казалась ему невозможно несправедливым благом. Будто тоскливые глаза поселенцев беспощадно корили его за это счастье.

Хотелось оправдаться перед ними и перед самим собой. И он старался думать об опасности, которой подвергает свое благополучие тем, что участвует в Тайном обществе. Пробовал вообразить себя в крепости, в ссылке, но представления эти были туманны, а ярко и соблазнительно всплывали перед глазами другие картины. В особенности одна: уютная розовая спальня. Туалетный стол с двумя свечами перед овальным зеркалом, а перед ним на круглом табурете, вся розовая - то ли от счастья, то ли от розовых колпачков на свечах - жена. Распустила косы, и они закрыли ей плечи и спину.

И ему хочется подойти к ней, еще шире раскинуть душистую тяжесть волос. Он делает порывистое движение. Вздрагивает - и розовая комната уплывает. Он снова в аракчеевской вотчине. Одиноко. Тоскливо. Какая-то стонущая тишина. И хочется зажмурить душу, как жмурят глаза, когда в непроницаемой темноте вдруг вспыхнет яркий свет."..

"Если нынче не уедем,- решил он, проснувшись на рассвете,- то скажусь больным и уеду один".

Наскоро одевшись, Басаргин вышел на крыльцо.

Солнце еще не всходило, и небо на востоке было сире-нево-розовым. В парке и по двору двигались молчаливые люди, скребя и выметая и без того чистые дорожки и лужайки. От церкви плыл какой-то глухой, будто придушенный колокольный звон.

Басаргин взглянул в сторону аракчеевского дворца. Все окна его были плотно закрыты тяжелыми ставнями. У главного крыльца застыли часовые.

Розовость зари отражалась на их обнаженных шашках и вызолоченных буквах надписи: "Без лести предан",- в девизе аракчеевского герба, прибитого над главным входом во дворец.

У правой его пристройки мелькнул в окне белый поварской колпак. Басаргин вспомнил, как по приезде в Грузине, Аракчеев обратился к царю: "Грузинский хозяин испрашивает позволенья кормить своего благодетеля в Грузине своею кухней".

Царь наклонил голову, и вся челядь "своей кухни" затрепетала. Знала, чего стоит угодить свирепому, скупому Аракчееву, когда он хочет хвастаться своим угощением перед высоким гостем.

Басаргин пробовал заговаривать с проходящими мимо крыльца, но люди пугливо шарахались от него, указы-вая глазами на дворец. Только камердинер Киселева, узнав в Басаргине свитского офицера, снял шапку и с сокрушением проговорил:

- И все вот так же - молчком, будто воды в рот набрали. Опасаются потревожить графа. И так свиреп, а не выспится - лютей зверя, сказывают, становится.- Он ближе подошел к Басаргину и, понизив голос, продолжал:- Да кабы только графа, а то полюбовницы его, Настасьи Минкиной, тутошний народ пуще графа страшится. А и зла же, говорят, подлая! В прошлую пятницу опять двух девок насмерть запорола. Вот и нынче в черном флигеле всю ночь, слышно, людей истязали. И как только они, сердешные, терпят...- Камердинер глубоко вздохнул и замолчал.

Басаргин хмуро глядел в отдаленный угол двора, где стоял выкрашенный в темную краску небольшой флигель с крошечными отверстиями вместо окон под самой крышей.

На дверях этой домашней тюрьмы, которой неизвестно почему было дано название "едикуль", висел тяжелый замок. Огромный, похожий на матерого волка пес лежал на цепи у самого порога "едикуля".

Басаргин спустился с крыльца и вышел за ворота. Часовые, отдав честь, провожали его усталыми глазами, покуда он не свернул к реке.

Мутный Волхов, еще охваченный ночным туманом, дремотно катил свои воды.

Вдоль его крутого высокого берега, как солдаты в строю, лицом к реке вытянулись по прямой линии поселенческие избы. Каждая в два этажа, около каждой изгородь игрушечного садика с чахоточными деревцами и гладко выструганными скамейками. Над каждой серый столбик дыма. И над всеми - уныние и тишина.

На лугу с вытоптанной травой шло ученье. Люди, подтянутые, вылощенные, трепетно-напряженные, готовились к царскому смотру.

Аракчеев собирался щегольнуть перед царем разводом с церемонией.

Офицеры, проходя по фронту, выравнивали солдатские шеренги, грубо толкая людей в грудь и живот. Зуботычины и пощечины звучали приглушенно. Без обычного раската раздавалась и обычная крепкая ругань.

С минуты на минуту могло появиться высшее начальство.

- Ты что рожи строишь! - вдруг бросился к рядовому Аксенову подпоручик Ефимов, прозванный солдатами Кулаковым, и полновесная пощечина едва не свалила с ног щуплого Аксенова.

- Виноват, вашбродь, муха ужалила, щека-то и дернулась...

- Чурбан нечесаный, скотина! - выругался Ефимов.- Я тебе покажу "муху"! Обтесать болвана! - приказал он старшому.

- Слушаюсь, вашбродь,- последовал ответ.

Аксенов поднял свалившийся от удара кивер и, отряхнув, надел. Правая щека его долго багровела.

Ефимов сделал несколько шагов и снова остановился.

- Ну, как стоите, черти бесхвостые! - тряхнул он за плечи разом двух круглолицых парней.- Гренадеры вы аль бабы старые? Сколько раз вам сказывал: должно всеми средствиями подаваться вперед, а отнюдь на оные не упираться. Да не наваливайтесь на левый бок, скоты!

И, проходя дальше, оправлял на солдатах амуницию и кивера. При этом старался захватить вместе с сукном мундира и больно ущипнуть руку, грудь или плечо стоящих перед ним людей.

В церкви, куда Басаргин зашел на обратном пути, уже все было готово к службе. Ждали выхода Аракчеева и его "высокого" гостя. Молодой священник, с красными пятнами на худом лице, все поглядывал через открытую дверь на графский дворец.

Басаргин осмотрел церковь. На одной из ее стен висел бронзовый медальон императора Павла I, а под ним бронзовый полукруг надписи: "И прах мой у ног твоих". Под надписью на полу лежала могильная массивная плита со скорбным ангелом у изголовья. Она была окружена бронзовой, редкой работы оградой.

- Кто здесь похоронен? - спросил Басаргин у священника.

Тот неопределенно усмехнулся.

- Извольте прочесть, там написано.

И снова выглянул в дверь.

Басаргин наклонился к плите.

"Здесь погребено тело Новгородского дворянина Алексея Андреевича Аракчеева",- прочитал он и с изумлением обернулся к священнику.

Тот, не дожидаясь вопроса, сказал с такою же усмешкой:

- Граф для себя приготовил могилку.

В это время послышался шум на главной аллее.

Священник быстро отошел от Басаргина и сделал знак дьякону. Тот вышел на амвон и, как только царь с Аракчеевым показался в дверях церкви, зычно провозгласил:

- Благослови, владыко!

Молящихся было немного. Кроме царя, Киселева, Басаргина и приехавшего прямо из Петербурга графа Кочубея, еще несколько свитских офицеров.

Царь, картинно отставив правую ногу, истово крестился, устремив глаза прямо перед собой. Аракчеев же все время вертел головой по сторонам, наблюдая присутствующих. Несколько раз его мутно-холодный взгляд останавливался на Басаргине.

"Что ему надо от меня?" - удивлялся Басаргин.

Как только служба кончилась, Аракчеев предложил царю прогуляться по парку. Ему хотелось показать Александру грациозный павильон, выстроенный в том месте, где царь в свой прошлый визит в Грузино завтракал на открытой лужайке.

Строить павильон выписали смуглого, с целой гривой . черных волос итальянца.

Строил он павильон сперва на синей шершавой бумаге - то углем, то чернилами. Потом целыми днями от зари до зари суетился среди сотни мужиков. А те, в мокрых на спине и плечах рубахах, копали землю, месили глину, рубили лес и носили мраморные плиты. Итальянец жестикулировал, выкрикивая певучие слова, а мужики гнули спины, подымали и опускали ломы, и при этом... итальянец никак не мог понять: не то пели, не то стонали.

Лохматые, босые мужики корявыми замаранными глиной руками создали изящный белый мраморный павильон со стройными колоннами, прекрасным порталом и лестницей, увитой розами.

Итальянец, уезжая, сказал с гордостью:

- Этот, павильон имеет право сиять под небом Италии.

Аракчеев уплатил итальянцу, сколько следовало по уговору; для мужиков приказал выкатить бочонок прокисшего вина. А над уходящими ввысь белыми колоннами велел прибить свой тяжелый герб с неизменной надписью: "Без лести предан".

Царь, похвалив павильон, пожелал войти в него. Киселев, сдерживая улыбку, шепнул что-то Басаргину. Оба они знали, что если перевернуть украшавшие павильон зеркала, то на обратной их стороне обнаружатся картины, поражающие своей чудовищной непристойностью даже видавших виды екатерининских вельмож. Но царь, видимо, не знал или сделал вид, что не знает этого секрета.

Вскинув лорнетку, он поглядел на себя в одно из зеркал и, заметив бледность лица, нахмурился.

Аракчеев поспешил закончить осмотр павильона. - А теперь осмелюсь предложить вашему величеству прокатиться по Волхову в ялике, дабы осмотреть дома поселенцев и принять парад.

Когда подъехали к новой пристани, выстроенной у самого военного поселения, Басаргин не узнал виденного утром безлюдного села.

У ворот каждого дома стояли семьи живущих в нем людей. Все мужчины - крестьяне и определенные к ним постояльцы-солдаты - были одеты в мундиры, фуражки и штиблеты, а женщины и ребятишки -в праздничные наряды. На правом фланге стояли ротные командиры.

Царь медленно ехал по улице в коляске.

Несколько раз он останавливался, принимал рапорт и следовал дальше.

У избы крестьянина Семенова он вышел из коляски. Жена Семенова Прасковья, высокая и на редкость кра-сивая, кланяясь в пояс, поднесла хлеб-соль.

Царь вошел в избу.

На столе дымилась миска с супом и рядом на круглом блюде лежал жареный гусь.

Царь зачерпнул ложкой из деревянной миски и одобрительно наклонил голову.

- Прекрасно, суп из курицы! Очень питательно,- сказал он и оглянулся на присутствующих, как бы спрашивая: "Ну, а дальше что?"

Аракчеев забежал вперед и заговорил своим гнусавым голосом, проглатывая концы слов:

- И никакой зависти, ваше величество. Ни бедных, ни богатых. Умеренное благополучие, чистота и порядок.

И распахнул перед царем дверь.

- Очень, очень доволен,- сказал царь, кивая в сторону Прасковьи, застывшей в низком поклоне.

Аракчеев снова загнусавил:

- Старость, ваше величество, иногда оспаривает самое большое усердие... Но утешаю себя, если угодил вашему величеству.

Едва только они вышли из избы, как в нее вбежал шустрый паренек и, схватив гуся и миску с супом, задворками побежал мимо других изб, чтобы занести "питательные" блюда в ту из них, куда царю снова вздумается войти.

Вечером Прасковья получила царский подарок - голубой, вышитый серебряным позументом сарафан. Но надеть его она не могла: ее исхлестанная накануне по приказу Настасьи спина покрылась багровыми рубцами. Рубаха прилипла к запекшейся крови, и отодрать ее было невозможно.

Подперев голову обеими руками, женщина с ненавистью глядела на голубой сарафан и думала тяжелую думу.

А когда наступила ночь, Прасковья, пригибаясь у плетней, прибежала к военной "гошпитали" и прошмыгнула в каморку к фельдшеру.

- Светик ты мой ясный,- обнимая его, горячо зашептала она,- дай ты мне яду. Изведу я ее, подлую...

Все равно нету нам при ней жизни никакой! - и затряслась в отчаянных рыданиях.

Утешая, фельдшер погладил ее по спине.

- Ох, не трожь! - вскрикнула Прасковья.- Не трожь: исполосована я в кровь... Моченьки нету...- и упала грудью на край стола.- Поди принеси яду,- молила она в слезах.- Вынеси, касатик родименький, вынеси! Я повару передам. С нами он заодно...

- Так ведь травили уж ее. Отлеживается, анафема, Что же зря себя губить будете!

- А ты, касатик, который посмертельней раздобудь. Поди, поди, милой! Ночью-то никто не увидит. Ты и огня не зажигай...

- Ну-к что ж, обожди тут,- вздохнул фельдшер,- а я и без огня обойдусь...

Скупой Аракчеев заранее отдал приказ кухмистеру: - Не вздумать всех гостей обносить теми же кушаньями, кои для государя и его свиты состряпаны!

И на одинаковых блюдах подавалось разное: хозяину, царю и генералам - одно, остальным гостям - иное.

Рюмки тоже были неодинаковы: у "высоких" гостей больше, у остальных - величиной с наперсток.

Басаргин заметил, что большинство офицеров почти ничего не ели. Знали, что за каждым куском, который подносился ими ко рту, следит жадный и быстрый взгляд Аракчеева и что за тонкой перегородкой сидит огромная баба Настасья Минкина и огненными черными глазами смотрит в специально для нее продолбленную щелку.

Граф Кочубей, выпив несколько бокалов вина, обратился к Аракчееву с речью, в которой вспоминал свое первое посещение новгородских поселений вместе со Сперанским и то приятное "чувствие", какое произвело оно на них обоих,

- Но нынешнее обозрение,- говорил Кочубей,- явило картину еще более отрадную. До этих облагодетельствованных вашим вниманием берегов Волхова не было ничего похожего не только на произведение ума, но и рук человеческих. До самого Чудова ничего, кроме десятка ветряных мельниц, на боку лежащих, не было видно.

А что же мы зрим теперь? Там, где были болота, выстроены благоустроенные домы... Невежественные люди обращены к культуре и благоденствию...

Киселев чуть заметно подмигнул Басаргину, и его красиво очерченные губы насмешливо дрогнули.

- Удивительно,- заговорил он наивным тоном,- как это Николай Михайлович Карамзин не оценил в должной мере высоких заслуг нашего уважаемого хозяина.

Александр заметил злую гримасу Аракчеева и холодно ответил Киселеву:

- Мой историограф сам объяснил свое отношение к поселениям,- сказал он.- "Русский путешественник уже стар и ленив на описания".

- А жаль,- вздохнул Кочубей,- жаль, что Карамзин не внес своей лепты в сокровищницу восхвалений военным поселениям.

Царь допил последний бокал и откинулся на спинку стула.

Аракчеев поднялся с места и, низко поклонившись сначала царю, потом гостям, заговорил, проглатывая концы слов:

- Покорнейше благодарю батюшку моего, благодетеля и государя, и вас, дорогие гости, что не побрезговали моим деревенским хлебом-солью. Прошу извинить за скромность яств и питий.

Царь встал из-за стола и направился в комнату, где стараниями Аракчеева все до мелочей было сделано похожим на царский рабочий кабинет в Царском Селе.

Там, в течение нескольких часов между усталым, обмякшим Александром и его неутомимым временщиком длилась тайная для всех беседа...

На Успенье произошло в Грузине страшное событие.

Настасья Минкина осталась недовольна содержанием погребов и приказала отменно наказать дворецкого. Трижды принимались бить старика батогами. Как дойдут до ста ударов, так перестает он шевелиться. Отольют водой, дождутся, чтобы застонал, и снова бьют. Когда, наконец, понесли его, окровавленного, в избу, один из дворовых,- тот, что держал передний конец рядна,- хмуро сказал другому:

- Придется тебе, дядя Аникий, гроб нынче мастерить.

Аникий взглянул на безжизненно болтающуюся голову дворецкого, по которой ползали зеленые мухи, и сердито ответил:

- Не впервой плотничаем по такому случаю.

Но дворецкий Стромилов не умер.

Настасья приказала госпитальному фельдшеру лечить его всячески, потому что на многие дела был Стромилов мастер и другого такого в Грузине не сыскать.

А попробуй купить у кого из помещиков стоящего человека, так ведь столько заломят!

Стромилов медленно поправлялся.

И как только начал ходить, доплелся, шатаясь, до кухни, к своему приятелю, повару Тимофею Лупалову.

Лупалов свежевал барана.

- Работаешь? - тяжело опускаясь на лавку, спросил Стромилов.

- Работаю,- коротко ответил Лупалов и посмотрел в истомленное лицо дворецкого.

- А я вот ослаб. То есть руки ничего, а тело - ни лечь, ни сесть. А ежли на брюхо перевернусь, дышать нечем.

Помолчали.

- Сам ты его прикончил? - кивая на распластанного барана, спросил Стромилов.

- А то кто же? Известно, сам.

- А трудно?

- Чего трудно. Абы нож вострый.

- А другие сказывают - самое трудное дело убойное.

- Это которые дела не знают. Горло режут, а я вот сюда, под ребро,- он дотронулся кончиком блестящего, похожего на кинжал ножа до своего левого бока.- Раз и крышка.

По безжизненному лицу Стромилова пошли яркие пятна. Глаза неотрывно следили за окровавленными руками Лупалова.

- Рраз - и крышка,- повторил он бескровными губами.

Лупалов бросил нож и, вытерев о фартук руки, повернулся к кадке с водой.

Легкий шорох и короткий вскрик раздались за его спиной.

Он быстро обернулся и обмер.

Стромилов, зажав в обеих руках нож, похожий на кинжал, вонзил его в свой левый бок, как раз в то место, куда только что показывал Лупалов.

- Рраз - и крышка...- еще раз слетело с белеющих губ дворецкого, и острый блеск его широко открытых глаз стал гаснуть.

Через несколько минут в кухне собралась почти вся дворня.

Глухой ропот прорывался сквозь страх, как пар из-под крышки клокочущего котла:

- Извести ее, подлюгу! Терпеть мочи нет! Задавить, гадюку!

- Стой, робята! - вдруг крикнул Лупалов.- Шапки скинуть!

Головы обнажились.

- Вынь из его нож! - сказал хлебник Горынин поваренку Ваське.

- Боюсь, тятенька!

Кухмистер Аникеев .потянул из рук покойника нож. Нож не подавался.

- Эх, стиснул! - качая головой, проговорил кухмистер.

- Не трожь! - звенящим голосом крикнула Пашутка, младшая комнатная девушка Настасьи Минки-ной.- Самой как сказали - велела не трогать, покеда граф вернется.

Сквозь толпу пробирался высокий старик, слесарь Горланов. Приблизившись к мертвому, он заглянул в его лицо и шумно вздохнул.

- Зря ты себя погубил, Андрей Иванович,- как к живому, обратился он к покойнику.- Убил бы ты сперва Настасью, когда была она с тобой в погребе, а уж опосля

и сам зарезался бы. Заставил бы ты нас вечно за тебя бога молить... Ослобонил бы ты нас... А так, что же зря кровушку свою чистую пролил...

В толпе всхлипывали.

Пашутка сняла с головы белый платочек и прикрыла им мертвое лицо.

А вечером Минкина чинила дворне допрос. Прослышав о Пашуткином беленьком платочке, она велела наказать ее розгами и для "смирения" посадить на сутки в "едикуль".

Порол Пашутку вновь назначенный дворецкий Иван Малыш.

Малыш не раз просил разрешения графа жениться на Пашутке, но Аракчеев, ничего не разрешавший, не посоветовавшись с Настасьей, всякий раз отказывал...

Минкиной самой нравился красавец Малыш, и она явно давала ему понять это. Но время шло, а Малыш не переставал угрюмо опускать глаза всякий раз, когда встречался с горячим взглядом черных глаз Настасьи.

В деревянный сарай, где хранилась зимняя утварь и где по углам висела лохмотьями паутина, в полночь, при свете ныряющей в облаках луны, проскальзывали осторожные тени.

Последней прибежала тоненькая Пашутка.

- Только-только заснула, окаянная,- прошептала она, присаживаясь на передок саней.- А тетка Дарья здеся?

- Тутотка я,- послышалось в темноте.- И дядя Хвёдор и Васютка возле.

- И мы с Васей здеся,- тихо проговорил Лупалов.

- А Ванюша где?

- На санках,- чуть слышно отозвался Малыш и положил голову на теплое Пашино плечо.

- Что ж, ребята,- заговорил Горланов,- сидеть некогда. Все знаем, зачем пришли. Подошел конец терпенью нашему. Всех измучила Настасья...

- Ребеночек мой живехонек остался бы, кабы не она,- со слезами проговорила Дарья.- Угнала в прачки, а ребеночка отняла.

- Ладно,- оборвал Горланов.- Слыхали. Знаем.

- Дядя Хвёдор, утоплюсь я али удавлюсь, нету терпенья мово,- тоскливо проговорила Паша.

- Полно, Пашенька.- Малыш погладил ее по щеке.- Рубаху последнюю отдал бы, коли бы кто порешил зверюгу,- скрипнул он зубами.

- Кто сделает такое дело, много оставит по себе богомольцев,- вздохнул Лупалов.

- Так что, выходит, ребята, не жить Настасье на этом свете? - спросил Горланов.

- А то как же,- разом ответило несколько голосов.- Уж чего только ни переиспытали над нею. К ворожеям, к колдунам бегали. Травы плакучие ей под голову клали. Ничто не умягчает. Свирепеет день ото дня...

- Знаем,- опять оборвал Горланов.- Не об этом Речь. А вот... кто и как...

Стало так тихо, что слышно было, как повизгивает ржавый флюгер над крышей графского дворца.

- Отравить,- шепнула Дарья.

- Не берет ее яд. Семенова Прасковья злющего яду раздобыла. Подсыпали в кашу. Нажралась Настасья, а толку - чуть. Помаялась денька два животом - и хоть бы што.

- Зарезать надобно,- веско сказал Горланов...

- Не иначе,- вздохом пронеслось во тьме. Пашутка в темноте нашла братнину руку и крепко стиснула ее.

- Тебе, братец, сделать это... Тебе.

Поваренок Вася тяжело вздохнул:

- Жалко мне жисти своей, братцы.

Опять помолчали.

- А ты скроешься опосля,- сказал, наконец, Лупалов.

- Тетка Акулина сколько разов в бегах находилась. Она тебе все трахты объяснит.

- А коли пымают?

- На себя все приму,- горячо зашептала Пашутка.- Пытать станут, все одно на тебя не докажу, вот при народе зарок даю. Только прикончи ты ее. Как уезжает граф, спит она в своей горнице. На болты позапрется, а нам с Аксюткой по бокам постели велит ложиться. Я на зорьке тебя впущу...

- Так ведь кричать она станет. Свинью колешь - и то кричит,- возразил Вася.

- А пущай кричит, кто ее спасать кинется? - с ненавистью прошептал Малыш.

- Тсс...- насторожился Лупалов.

Прислушались.

- Слышите? Никак притаился кто-то тут под стеной?

Пашутка крепко прижалась к Малышу:

- Боюсь я. Не душенька ли дяденьки Стромилова бродит.

- Тсс...- зашикали на нее.

И снова притаили дыхание.

Вдруг явственно донеслись с дороги лошадиное ржанье и топот.

- Никак к нам? - прислушался Вася и приник к щели в стене.

Дремавший у "едикуля" пес зазвенел цепью и громко залаял. В верхних окнах барского дома зажегся свет и запрыгал по стеклам все ближе и ближе к парадным дверям.

- Расходись, ребята!-приказал Горланов.- Да, глядите, с опаской. Выбирай время, как месяц за тучу скроется.

Торопливо, но бесшумно проскальзывали, будто бескостные, в едва приоткрытую дверь и черными тенями проносились вдоль стен к девичьей, к кухне, к людской.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





Пользовательский поиск


Диски от INNOBI.RU


© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, оформление, разработка ПО 2001-2012
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://ist-obr.ru/ "Ist-Obr.ru: Исторические образы в художественной литературе"