Библиотека
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

3. Моральная пытка

Обер-полицмейстер Шульгин изогнулся дугой перед распекающим его царем.

- Прошли сутки после того, как я отдал приказание об аресте Каховского и Кюхельбекера,- стуча пальцем по краю стола, кричал Николай,- а где они? Такого нерадения полицейских чиновников к их главнейшим обязанностям я не потерплю!

- Ваше императорское величество,- оправдывался Шульгин,- я самолично объехал по всем домам, где оные преступники имели обыкновение бывать. Не глядя на столь поздний час, я посетил только что Николая Ивановича Греча, в квартире которого вплоть до нынешней осени проживал Кюхельбекер и где частым гостем бывал и Каховский...

- Ну, и что же?..

- Господин Греч подтвердил, что не далее как вчерашнего дня в полдень, когда сидел он за кофеем со своим другом, господином Булгариным, вбежал к нему в крайне расстроенном состоянии Кюхельбекер и, не отведав никакой пищи, ринулся, как оглашенный, вон. Актер Каратыгин также свидетельствует, что встретил его неподалеку от Исаакиевской площади около часу пополудни и что в ответ на предупреждение, чтоб не шел он далее, ибо там бунт, Кюхельбекер дико захохотал и опрометью помчался именно к сему опасному месту.

По указанному господином Гречем адресу я тотчас же отправился по местожительству и одного, и другого преступника. В квартире, где до позавчерашнего дня проживал Вильгельм Кюхельбекер, узнал я, что в последнее время он и ночевать-то редко домой являлся. У гостиницы "Неаполь", где отставной поручик Каховский занимал номеришко из наидешевеньких, я распорядился поставить засаду из казаков. Побывал я еще во многих домах, где, по слухам, оные молодые люди хоть и изредка, а являлись. Но покуда безрезультатно. Родственники и знакомцы их все, как один, отзываются категорически полнейшим на сей счет неведением.

- Скрывают? - злобно спросил Николай. Шульгин развел руками:

- Весьма возможно, ваше величество, что, наше тайное пристанище, Каховский и Кюхельбекер, точно утаивают его от своих приятелей. Однакож смею уверить, ваше величество, что взятые мною меры непременно поведут к тому, что никто из злоумышленников не уйдет от карающей десницы закона: И будь они оба хоть на дне морском,- выпятив мощную грудь, заявил Шульгин,- все едино сыщутся...

- Смотри у меня,- грозно сжал Николай кулак.- Следует повсеместно расклеить объявление об их розыске с указанием подробнейших их примет.

- Господин Булгарин отличнейшим образом изложил приметы и все обличье Кюхельбекера,- сообщил Шульгин,- а господин Греч сделали то же в отношении Каховского. Человек он, говорит, невзрачный, с лицом ничтожным и оттопыривающейся губой, придающей ему вид предерзостный...

- Я сказал,- строго перебил царь,- составить и повсеместно разослать объявление о розыске с тем, чтобы привлечь к этохму делу не только полицию, но и добровольных радетелей облавы, чинимой нами на участников бунта.

Объявление о розыске Кюхельбекера гласило:

"По распоряжению полиции отыскивается здесь коллежский асессор Кюхельбекер, который приметами: росту высокого, сухощав, глаза навыкате, волосы коричневые, рот при разговоре кривится, бакенбарды не растут, борода мало зарастает, сутуловат и ходит немного искривившись, говорит протяжно, от роду ему около 30 лет. Почему поставляется в непременную обязанность всем хозяевам домов и управляющим оными, что если таких примет человек у кого окажется проживающим или явится к кому-либо на ночлег, тотчас представить его в полицию. В противном случае с укрывателями поступ-лено будет по всей строгости законов.

С.-Петербургский обер-полицмейстер Шульгин".

Однако, несмотря на то, что распоряжение о поимке Кюхельбекера было передано военным министром Татищевым "наместнику Царства Польского" Константину, губернаторам, генерал-губернаторам и прочим чинам полицейской и военной иерархии, Кюхельбекер был арестован только почти через месяц. Он был опознан в Варшаве Унтер-офицером Волынского полка Григорьевым.

В специальном по этому поводу приказе генерал Дибич сообщал, что царь произвел унтера Григорьева в прапорщики, повелел выдать ему единовременную награду в тысячу рублей, а также довести "о похвальном поступке его до сведения всего военного ведомства".

Меры, предпринятые Шульгиным для розыска Каховского, дали блестящие результаты,- Петр Григорьевич был доставлен в Зимний дворец через двадцать часов после разговора обер-полицмейстера Санкт-Петербурга с российским императором.

Прежде чем впустить арестованного к себе, Николай открыл свою "особую тетрадь", в которую уже успел записать первые заметки о Каховском, основанные на ранее изученных доносах:

"Каховский - из мелких помещиков Смоленской губернии. Крайне беден. Не раз одолжался у Рылеева. Дерзок беспредельно (история с разбитием в детстве бутылки о голову неприятельского офицера). На военной службе неоднократно бывал в штрафах за разные шалости по армии. В походах не участвовал. Смел, умен, но скрытен И склонен к меланхолии. Последнее, возможно, от круглого сиротства или же по причине неудачного его сватовства к мадемуазель Салтыковой, пренебрегшей его любовью. Одержим неистовой страстью к свободе, мня ее необходимою для процветания отечества. Свыше меры начитан литературами, из коих античною больше других, что видно из стремления подражать ее героям. Особливо Бруту".

Последняя запись была сделана совсем недавно. Она гласила: "Пылкий характер, готовый на самоотвержение". А в скобках стояло: "Допрос Рылеева".

После прочтения этих строк Николаю стало совершенно ясно, как ему следует держаться с Каховским, и он приказал ввести его.

Даже веселый и легкомысленный адъютант Голицын был поражен переменой, происшедшей в лице и фигуре царя за несколько минут, которые понадобились на исполнение полученного от него приказания.

Николай сидел на маленьком диванчике, удрученно склонив голову на грудь. Обе руки его безжизненно повисли, а за опущенными ресницами трепетала - и, казалось, вот-вот прольется слезами - глубокая печаль.

- Ваше величество,- подождав немного, окликнул Голицын.

Николай провел рукой по глазам и, подняв их на Каховского, медленно проговорил:

- Так вот он каков, Каховский, а я-то представлял себе, что человек, стрелявший по Милорадозичу и Стюрлеру, должен выглядеть устрашающе и иметь какие-то особенные руки... Покажи-ка мне твои.

- Они скручены, государь.

- Ай-ай-ай! - сокрушенно покачал головой царь.- Кто же это посмел, как разбойника, вязать русского Брута? Убрать веревки! - велел он Голицыну.

Тот поспешно пошарил по карманам и, не найдя ничего подходящего, распутал тугой узел своими крепкими, молодыми зубами.

Каховский вытянул вперед затекшие руки и облегченно вздохнул.

Царь сделал Голицыну знак удалиться. "А ведь в физиономии этого штафирки и в самом деле есть что-то донельзя дерзкое",- подумал Николай, но вслух проговорил озабоченно:

- Ты, видимо, изрядно устал. Садись вот сюда, поближе к огню,- и сам поправил начищенными медными щипцами горящие в камине дрова.

"Ишь какой ласковый",- недоверчиво пронеслось в голове Каховского, но с его бескровных губ слетели слова:

- Спасибо, государь.

- Садись, садись,- повторил царь,- мне надо о многом говорить с тобою.

Каховский опустился в кресло и исподлобья наблюдал Николая. Оба молчали.

- Прежде всего,- заговорил, наконец, царь,- я хотел бы знать, почему вы, господа бунтовщики, люди за частую отменно образованные, умные и смелые,- да, да, умные и смелые,- настойчиво повторил он,- почему вы для достижения своих целей не ищете никаких иных средств, кроме тех, коими пользовались политические

Деятели едва ли не две тысячи лет тому назад?

Каховский поднял на царя тяжелый, вопрошающий взгляд.

- Вот тебя в вашем обществе называли русским Брутом...- продолжал было царь, но Каховский перебил его:

- Такой клички я ни от кого не слыхивал...

- А вот поглядим,- и Николай стал перебирать лежащие на столе бумаги.- Видишь, сколько за эти два дня написали о своей деятельности в Тайном обществе многие из твоих сообщников? Вот этот, к примеру, почерк узнаешь? - И он, близко поднеся к глазам Каховского показания Рылеева, задержал их ровно настолько, чтобы тот успел прочесть только выделенную карандашом фразу: "Совокупив же великодушие с милосердием, кого, государь, не привлечешь ты к себе навсегда..."

- Узнаю,- чувствуя у сердца ледяной холод, вымолвил Каховский.

- Кажись, именно он, Рылеев, сказал мне о таковой твоей кличке. Но это не столь важно. Знаменательно же то, что он, при поручении истребить меня, подал тебе кинжал - то самое оружие, коим за век до нашей христианской эры Брут поразил Цезаря... Чему же, позвольте вас спросить, научила вас история за девятнадцать столетий? Разве мало являла она примеров, что истребление тирана приводило лишь к тому, что убитого заменял другой властитель, зачастую еще более жестокий...

- Я хотел истребить не тирана, а тиранство, под игом которого страждет мое отечество,- глухо проговорил Каховский.

- Так ведь я же сам есть первый гражданин сего отечества,-с такой искренностью проговорил царь, что Каховский вздрогнул и заглянул ему в глаза.

В этих глазах, показалось Каховскому, стояли слезы.

- Сейчас я прошу тебя забыть, что ты говоришь со своим государем. Говори так, как говорил со своими единомышленниками. Ибо в сии минуты и мной, и тобою владеет лишь единая мысль о благоденствии нашего с тобой отечества. Ах, Каховский,- горячо перебил царь сам себя,- от скольких несчастий была бы избавлена Россия, кабы и Рылеев, и Трубецкой, и Оболенский, и ты сам, прежде нежели браться за оружие, поделились бы со мною вашими прожектами о счастье родины. Я убежден, что тогда не произошло бы страшного несчастья третьего дня...

Горькая улыбка искривила губы Каховского.

- Государь Александр Павлович знал о существовании и целях нашего Общества,- возразил он.- В начале своего царствования он даже называл себя республиканцем. Но плохие республиканцы, видимо, способствуют приходу к власти деспотических правителей.

Николай сделал вид, что пропустил мимо ушей последнюю фразу Каховского, и со вздохом сказал:

- Да, брат много ошибся, что оставил без внимания все, что ему было известно о Тайном обществе. Но я-то чем виноват? - воскликнул он с тою же горечью.- Едва ступив на престол, я уже истерзан душевными муками от кровавой ссоры со своими подданными. А ведь я так хочу быть в полной совокупности со всей своей державой и с лучшими, с самоотверженнейшими ее людьми...

Он замолчал и, прикрыв глаза рукой, незаметно, сквозь пальцы, наблюдал за Каховским.

- Кабы я мог вам верить, государь! - с тоской проговорил тот после долгой паузы.

Николай не изменил позы, а только, отвернув лицо, вьшул надушенный платок и провел им по своим сухим пазам.

По худому, измученному лицу Каховского как будто прошла судорога. Он стиснул руки и уперся в них острым подбородком. Яркая краска стала заливать его щеки, лоб...

"Кажется, удалось, наконец, повлиять и на этого,- не переставая наблюдать за Каховским, подумал с удовлетворением царь.- Еще несколько моих чувствительных фраз, горестных вздохов и сожалений - язык и этого заговорщика развяжется, как это было с Рылеевым".

И сентиментальные фразы об отеческом чувстве к своим заблудшим сынам, о безграничной любви к России, ради которой он сам готов итти на любые жертвы и которую хотел бы довести до такого благосостояния, чтобыв все европейские народы завидовали бы счастью россиян, тяжести "Мономаховой шапки" и жгучей обиде на деятелей "четырнадцатого", за их недоверие к нему, были произнесены с такой искренностью, что этой искусной игре мог бы позавидовать лучший из трагических актеров императорских театров.

Заметив, что слезы то и дело застилали изумленно глядящие на него глаза Каховского, Николай неожиданно приблизился к нему и положил руку на его худое, сутулое плечо.

- Мне много рассказывал о тебе Рылеев и другие.

Ты еще и в детстве отличался большим чувством патриотизма,- с мягкой насмешкой проговорил он.- Помнишь, как ты в двенадцатом году разбил бутылку о голову французского офицера? Ну-ка, расскажи мне об этом сам. История эта так значительна, что я хотел бы еще раз услышать ее от тебя самого. Я даже предполагаю передать ее моему сыну, чтобы он имел представление о проявлении столь горячего патриотизма у юного русского дворянина...

Каховский смущенно отмахнулся рукой.

- Нет, нет,- почти дружески настаивал Николай.- Ну, я начну сам: дело было в Москве, когда ее заняли французы. Все убежали из дому, кроме маленького Петруши Каховского. Вот он видит, как в комнату вошли несколько неприятельских солдат. Вошли и стали требовать, чтобы мальчик дал им поесть. Так?

- Не совсем так, ваше величество. Они взломали буфет и, нашед в нем несколько склянок с ягодами, засыпанными сахаром, потребовали, чтобы я откупорил их. Штопора не было, и я попытался просунуть пробку внутрь. При этом палец мой застрял в горлышке бутылки, и я никак не мог извлечь его оттуда. Французы стали смеяться надо мной и спрашивать, как же я теперь освобожу мой палец. "А вот как!" - воскликнул я и, размахнувшись, ударил бутылкой по голове одного из обидчиков с такой силой, что бутылка разбилась вдребезги. Меня жестоко избили. Но, боже мой, как я был горд, как счастлив...

- Молодец, ах, какой молодец! - засмеялся царь и по-отечески просто протянул Каховскому свой надушенный платок: - Не стыдись слез, они смягчат твое сердце, облегчат душу... Воспоминания юности всегда чрезвычайно чувствительны...

Отойдя к окну, царь повернулся к Каховскому спиной, как бы предоставляя ему полную возможность выплакать накопившееся горе.

- В ту пору мне было только четырнадцать лет, государь,- слышал он прерывающийся голос,- я был отроком. Но прошедшие с тех пор еще четырнадцать лет неизмеримо усилили чувство моей любви к отчизне.

И только ею, только единой этой любовью я руководствовался и буду руководствоваться во всех моих поступках до последнего часу моей жизни... Внемлите же мне, государь...

И долго в царском кабинете звучала вдохновенная речь Каховского, изредка прерываемая короткими репликами Николая.

Было уже далеко за полночь, когда царь, отсылая Каховского в крепость, передал через него сопроводительную записку коменданту Сукину:

"Каховского содержать лучше обыкновенного содержания. Давать ему чай и прочее, что пожелает, но с должной осторожностью. Содержание Каховского я принимаю на себя".

- Все, что я слышал от тебя, столь значительно,- сказал царь Каховскому на прощанье,- что я хотел бы видеть это запечатленным на бумаге. Пиши ко мне...

И Каховский стал писать:

"Судьба моя решена, и я безропотно покоряюсь, какой бы ни был надо мною произнесен приговор. Жить и умереть для меня почти одно и то же. Мы все на земле не вечны. На престоле и в цепях смерть равно берет свои жертвы. Человек с возвышенной душой живет не роскошью, а мыслями - их отнять никто не в силах. И я, приговоренный к каторге, лишусь не многого: если тягостна, то одна разлука с милыми моему сердцу.

Не о себе хочу говорить я, государь, о моем отечестве, которое, пока не остановится биение моего сердца, будет мне дороже всех благ мира и самого неба. Хочу говорить о собственной вашей пользе, о пользе человечества.

Намерения Тайного общества открыты. Мы были заговорщиками против вас, цель наша была: истребить всю ныне царствующую фамилию и, хотя с ужасным потоком крови, основать правление народное. Успеть в первом мы весьма легко могли - людей с самоотвержением было достаточно. Я первый за первое благо считал не только жизнью, честью жертвовать пользе моего отечества. Умереть на плахе, быть растерзану и умереть в самую минуту наслаждения - не все ли равно? Но что может быть слаще, как умереть, принеся пользу! Человек, исполненный чистотою, жертвует собою не с тем, чтобы заслужить славу, строчку в истории, но творит добро для добра без возмездия. Так думал я, так и поступал. Увлеченный пламенной любовью к родине, страстью к свободе, я не видал преступления для блага общества... И пишу я вам не из боязни наказания: я мог быть врагом вашим, но подлецом быть не могу.

Что было причиной заговора нашего? Что, как не бедствие отечества? Я видел слезы сострадания на глазах ваших. Вы человек, вы поймете меня. Можно ли допустить человеку, нам всем подобному, вертеть по своему произволу участью пятидесяти миллионов людей? Где, укажите мне страну, откройте историю,- где, когда были счастливы народы под властью самодержавной? Как вы думаете, государь, если бы вас не стало, из окружающих теперь вас много ли нашлось бы людей, которые истинно об вас пожалели? Кто не предан всей душой пользе отечества, тот никого и ничего не может любить, кроме своей выгоды. Цари самовластные много благотворят в частности. И покойный император много раздавал денег, орденов, чинов. Но составляет ли это пользу общую? Отнимается у множества людей последний кусок хлеба, чтобы бросить его в гортань ненасытного. Нет, государь, не в частности надо благотворить, но благотворить всему народу, и правление ваше будет счастливо, спокойно и безмятежно...

Император Александр много нанес нам бедствия, и он собственно причина восстания 14 декабря. Не им ли раздут в сердцах наших светоч свободы и не им ли она была после так жестоко удавлена, не только в отечестве нашем, но и во всей Европе?..

Простите, ваше величество, я буду говорить совершенно откровенно: когда вы были великим князем, мы не могли судить о вас иначе, как по наружности; видимые ваши занятия были фрунт, солдаты, и мы страшились иметь на престоле бригадного командира... Дайте права, водворите правосудие, не иссушайте бесполезно источники богатства народного, покровительствуйте истинному просвещению - и вы соделаетесь другом и благотворителем нашего доброго народа. Кто смеет подумать, чтобы сей народ не был одарен всеми способностями, принадлежащими и прочим нациям...

Россия не в столице, народ ее не заключается у двора.

Льстецы-придворные редко скажут правду - им страшен гнев, и милость царская дороже пользы общей. У нас в госсударстве они большею частью иностранцы. Проживая в роскоши весь век свой в столице, когда им было обратить внимание на положение народное и зачем... Дай бог, чтобы вы, государь, властвовали не страхом, а любовью,- народ устрашить невозможно, а привязать к себе легко... Лишь бы правительство не считало их тварями ничтож-ными, видело бы в них людей, а они всегда готовы в добром государе чтить отца и благодетеля.

Чувствую сам, что письмо мое смело, но одно желание пользы обладает мной. Говоря вам истину, исполняю святую обязанность ревностного гражданина и не страшусь за нее ни казни, ни позора, ни мучительнейшего заключения. Простите, что я смею еще просить вашей милости. Увлеченный чувствами, я делал открытие о Тайном обществе, не соображаясь с рассудком, но по движению сердца, и, может, то сказал, чего бы не открыли другие члены оного... Я преступник пред людьми несчастными, мной в Тайное общество принятыми. Легко погибнуть самому, но быть причиной гибели других - мука нестерпимая. Свобода обольстительна: я, распаленный ею, увлек офицеров лейб-гвардии гренадерского полка поручиков Сутгофа, Панова, подпоручиков Кожевникова и Жеребцова и генерального штаба прапорщика Палицына. Все они имеют отцов, матерей, семейства, и я стал их убийцею. Не зная меня, они были бы счастливы. Я всему причиною, пусть на мне и кончатся их мучения. Вы сами отец, вы человек - спасите их, и я умру, благословляя ваше милосердие. Может быть, выражения мои неприличны. Простите мне то: я не рожден у двора и следовал движению сердца..."

предыдущая главасодержаниеследующая глава





Пользовательский поиск


Диски от INNOBI.RU


© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, оформление, разработка ПО 2001-2012
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://ist-obr.ru/ "Ist-Obr.ru: Исторические образы в художественной литературе"