Библиотека
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

6. В тенетах

Чем глубже вникал Николай I в непрерывно накапливающиеся материалы по делу о Тайном обществе, чем больше старался разобраться в источниках "вольнодумче-ских" идей и их распространении, тем больше приходил к убеждению, что Грибоедов не мог не быть причастен к "очагам либералистической заразы".

По донесениям агентов сыска царю было известно, что втрибоедовская комедия, воспринятая в обществе как горячий протест не только против крепостного права, но и против многих явлений существующего порядка, ходит по столице да и по всей России в рукописных списках, наподобие "недозволительных стихов опального стихотворца Пушкина, ныне пребывающего в ссылке в селе Михайловском".

Те же агенты доносили, что Грибоедов "весьма привержен дружбе" со многими участниками восстания 14 декабря.

Они же донесли и о встрече Грибоедова с главными деятелями Южного общества и с князем Трубецким в Киеве, куда Грибоедов заезжал по дороге на Кавказ.

Было еще одно серьезное обстоятельство, которое за-ставляло царя особенно настороженно отнестись к выяснению степени участия Грибоедова в раскрытом заговоре: Грибоедов служил у Ермолова. А этого прославленного генерала Николай невзлюбил еще с тех пор, когда и он и Ермолов были в свите Александра I во время его пребывания в Париже десять лет тому назад.

Уже тогда Ермолов выражал недовольство поведением братьев царя, которые устраивали оргии в парижских кабаках. Уже тогда он открыто возмущался тем, что Александр утомлял армию парадами ради развлечения представителей иностранных корпусов. Уже тогда было известно о недовольстве, высказанном Ермоловым по по-

воду дружеских свиданий русского царя с Людовиком XVIII.

А вскоре после возвращения в Петербург Николай собственными ушами слышал, как Аракчеев отговаривал Александра от назначения Ермолова военным министром: "Сей вояка прежде всего перегрызется со всеми начальниками, и выше и ниже его стоящими. Осмелюсь рекомендовать вашему величеству отправить Ермолова на Кавказ во главе Грузинского корпуса".

Однако, желая показать Ермолову свою признательность за его военные заслуги, Александр предложил тогда ему самому избрать себе за них награду. "Произведите меня в немцы, государь",- язвительно пошутил в ответ Ермолов, всею душой ненавидевший высокопоставленных немцев - всех этих бенкендорфов, адлербергов, фредериксов и многих других, оказывавших огромное влияние на реакционную политику русских царей.

И сейчас, вспомнив об этой ермоловской шутке, Николай подумал:

"Я бы знал, что ответить на такую дерзость. Я бы указал ему на то, что мои сановники из немцев прежде всего служат мне, не в пример некоторым русским дворянам, которые на первое место ставят служение отечеству, имея весьма сумбурное, а то и вовсе вредное представление о его пользе".

В распоряжении Николая было немало данных, свидетельствующих о "либеральном духе" в ермоловском корпусе, об отмене в нем телесных наказаний солдат, о службе в нем многих офицеров, исключенных из других полков за свободомыслие, о том , что и напугавший его вовремя восстания Якубович, и "злодей" Кюхельбекер тоже нашли в свое время приют у Ермолова, а Кюхельбекер даже посвятил ему стихи. Черновики этих стихов лежали среди бумаг, забранных у поэта во время обыска:

Он гордо презрел клевету, Он возвратил меня отчизне, Ему я все мгновенья жизни В восторге сладком посвящу...

В переписке арестованного по делу четырнадцатого декабря Фонвизина, адъютанта Ермолова, было найдено письмо, в котором Ермолов писал:

"Скажу тебе прямо, что он вас, карбонарийцев и воль-нодумщиков, так боится, как бы я желал, чтобы он боялся меня".

"Он" был, несомненно, покойный Александр, а по всему тону письма нельзя было сомневаться, что симпатии Ермолова были всецело на стороне единомышленников и товарищей Фонвизина.

Николай знал, что среди намеченных мятежниками будущих членов Временного правительства имя Ермолова стояло рядом с именами Мордвинова, Сперанского и Раевского.

Наконец Николаю было известно, что ермоловские войска с большим промедлением приступили к присяге на верность ему, Николаю.

Решение посчитаться с Ермоловым было твердо принято, и Николай только ждал подходящего для этого овода.

Поздно вечером у одного из небольших казачьих домов станицы Грозной остановился забрызганный грязью возок.

- Генерал Ермолов здесь стоит? - крикнул в тем ноту хриплый голос.

Стоящий на карауле казак шагнул от крыльца и, приблизившись к возку, заглянул в лицо седока. Лицо было самое заурядное: подбородок небрит, на усах не то иней, не то седина. Глаза сердито поблескивают из-под нависших бровей. Форма на седоке обычная, как у всех фельдъегерей, приезжающих из Петербурга.

- А вы кто же такие будете, откедова и по какой на добности пожаловали? - после внимательного осмотра прибывшего спросил караульный казак.

Приезжий выпрыгнул из возка, отряхнулся и с важностью отрекомендовался:

- Фельдъегерь Уклонений из Санкт-Петербурга.

- А-га! - неопределенно произнес казак, не трогаясь с места.

- Требую незамедлительно провести меня к его высокопревосходительству, командующему Особым Кавказским корпусом, генералу Ермолову,- скороговоркой выпалил Уклонений.

- А может, каким адъютантом обойтись можно? - спросил казак.

- Да ты, братец, ополоумел, что ли! Говорят тебе - веди к самому генералу. Мне приказано от господина военного министра, графа Татищева, передать секретный

пакет в собственные генерала Ермолова руки, а ты медлишь... Веди, говорят тебе!

Казак нерешительно потоптался на месте.

- Отдыхает генерал, вот в чем дело,- раздумчиво проговорил он,- нынче только под вечер прибыл сюда с отрядом. На Чечню путь держит... А сейчас у них беседа идет, чайком развлекаются. Впрочем, айда за мною!

В сенцах при свете фонаря Уклонский увидел другого казака, который раздувал сапогом чадивший самовар.

- Хвилимонов,- обратился к нему часовой,- доложи генералу - вот хвельдъегерь столишный прибыл.

- Доложим,- не переставая работать сапогом, как кузнечным мехом, флегматично отозвался Филимонов.- А ты, мил человек, присядь маленько, покуда я его раздую.

- Дело срочное,- строго проговорил -Уклонский, однако подошел к самовару и приложил к его горячим медным бокам свои окоченевшие руки.

За дверью, в избе, слышался оживленный говор.

- Генерал так и приказал,- продолжая возиться с самоваром, сообщил казак,- раздуй его такого-сякого сына, чтоб гудел на страх врагам.

- Да ты что,- подступил и к нему Уклонский,- ты что шутки шутишь, когда у меня казенный пакет экстренной содержимости!

Филимонов выпрямился во весь свой огромный рост и сверху вниз смотрел на фельдъегеря:

- Гляди на него - стручок стручком, а со злобы аж сигает. Да ты, мил человек, с той самой столицы сколько ден скакал?

- Ну, три недели,- буркнул Уклонский.

- А тут трех минут не дождешь,- и Филимонов водрузил на самовар огромную, проржавевшую во многих местах трубу, после чего тот запел сначала по-комариному, а потом загудел низким басом.

Фельдъегерь молча забегал по большим сеням, в которых колебался угарный дымок.

Шум и смех за дверьми неожиданно стихли, и молодой мужской голос отчетливо произнес:

- Итак, я продолжаю:

 Где, укажите нам, отечества отцы, которых мы должны принять за образцы? 
 Не эти ли грабительством богаты, 
 Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве... 
 Великолепные соорудя палаты, 
 Где разливаются в пирах и мотовстве... 

- Браво, браво, Грибоедов,- послышался чей-то восторженный голос,- браво, Александр Сергеич, позвольте мне от всего сердца прижать вас к груди.

- Дайте же ему продолжать,- раздались протестующие возгласы,- читайте, Александр Сергеич, пожалуйста, читайте. Не мешайте, Талызин.

Филимонов, вымыв над тазом руки, обтер их полой бешмета и предложил:

- Давай пакет, ваша благородия.

- Никак невозможно,- отказал Уклонский,- приказано передать в собственные его высокопревосходительства генерала Ермолова руки.

Филимонов равнодушно пожал плечами и, полюбовавшись на засветившееся розовым огнем самоварное поддувало, спросил:

- Как полагаешь, ваша благородия, можно его подавать аль еще трошки пообождать? Вроде угару нету... а ты не серчай. Самовар понесу и заодно и об тебе доложу.

Через несколько минут Уклонский был позван в ма-енькую светелку, где неподалеку от топившейся печи в расстегнутом мундире, с трубкой во рту стоял Ермолов.

За прикрытой в соседнюю комнату дверью слышалось осторожное позвякиванье посуды и чьи-то быстрые, заглушенные ковром шаги.

Не дослушав рапорта, Ермолов взял из рук фельдъегеря пакет и, поднеся его к горящей на столе сальной свече, проверил целость сургучных печатей. Потом вскрыл и стоя прочел:

"По воле государя императора,- писал военный министр Татищев,- покорнейше прошу ваше высокопревосходительство немедленно взять под арест служащего при вас чиновника Грибоедова со всеми принадлежащими ему бумагами, употребив осторожность, чтоб он не имел времени к их истреблению, и прислать как оные, так и его самого под благонадежным присмотром в Петербург, прямо к его императорскому величеству".

Уклонский, стоя навытяжку, не сводил с Ермолова выпученных глаз. Он видел, как лицо Ермолова потемнело, как будто на него упала густая тень. А когда генерал поднял на Уклонского глаза, выражение их было такое, что фельдъегерь невольно попятился к выходу.

- Стой!- гаркнул Ермолов.- Стой, говорю!

Кто-то на мгновенье выглянул в приоткрытую из соседней комнаты дверь. И снова за нею стало' очень тихо.

Тяжело переводя дыхание, Ермолов опять поднес к глазам письмо Татищева.

"Взять под арест служащего при вас чиновника Грибоедова",- еще раз прочел он и мгновенно решил: "Как бы не так. Этого "чиновника" я вам так просто в лапы не выдам".

Как в пылу сражений, у него быстро созрел план "расстановки сил", которые он собирался бросить в контратаку.

Он яростно скомкал полученное распоряжение, сунул его в карман и громко позвал:

- Фи-ли-монов!

Дородная фигура казака выросла на пороге.

- Попотчуй господина фельдъегеря, а то он, небось, куда как окоченел .с дороги. Дай ему обогреться. Понял?- так выразительно и строго спросил Ермолов, что казак, вытянувшись, оглушительно рявкнул:

- Так точно, ваше высокопревосходительство! Усё понял! Айда за мной!-толкнул он окаменевшего фельдъегеря и повел его в свой дом, стоявший по соседству.

Когда Ермолов вернулся в комнату, где за четверть часа перед этим было так оживленно и как-то особенно уютно, настороженная тишина нарушалась теперь только затихающим бульканьем самовара и шелестом бумаги.

- За мною?-тихо спросил Грибоедов, продолжая собирать разбросанные по столу страницы "Горя от ума".

- Экой ты догадливый,- ответил Ермолов насмешливо и неопределенно, но в коротком взгляде, брошенном им на Грибоедова, была отцовская тревога.

- Я ожидал этого с того часу, когда в станице Червленной прочел объявление о розыске Кюхельбекера и услышал от полицейского курьера, что "в столице всех его друзей-приятелей уже упрятали куда следует". А ведь Вилли мой первый друг-приятель. Ему первому я и страницы этой моей комедии читал,- с глубоким вздохом закончил Грибоедов.

- Все вы, друзья-поэты, запутались в политике, как львята в тенетах, а мне забота.

Ермолов сердито взъерошил свои густые, с сильной проседью волосы и, заложив руки за фалды мундира, стал шагать от стола к окну и обратно.

Вся его крупная фигура с приподнятыми плечами, с насупленными бровями, с развевающимися на поворотах фалдами мундира была похожа на большую птицу, готовую ринуться на врага.

Увидав в темноте окна удаляющийся огонек фонаря, с которым Филимонов ходил по ночам, Ермолов оглядел всех сердитым взглядом и отрывисто проговорил:

- Прошу извинить, господа. Устал я... Старость дает себя знать... Прошу извинить-с... Вас, полковник Мищенко, вас, Талызин, и тебя, Александр Сергеич, по прошу несколько задержаться. Прошу извинить,- повторял он каждому, кто подходил к нему проститься.-

Прошу извинить...

Когда остались только трое названных, Ермолов, подойдя к Грибоедову, положил ему руки на плечи:

- Сейчас же отправляйся к себе и уничтожь все бумаги, кои даже в незначительной степени могут тебя скомпрометировать. А через час-два я пришлю тебя арестовывать.

- Мои чемоданы - один во Владикавказе остался, а другие - здесь, в какой-то обозной арбе,- ответил Грибоедов.- Я из них только вот эту рукопись извлек, чтобы вам почитать,- и он еще туже свернул в трубку страницы "Горя от ума".

Ермолов начальнически приказал:

- Талызин, немедленно отыскать арбу с грибоедов-скими чемоданами и доставить их Александру Сергеевичу. А вас, полковник,- обернулся он к Мищенко,- сейчас же прошу отрядить кого-либо из наших послушать, что рассказывает о петербургских делах фельдъегерь. Должно полагать, что язык его развяжется...

Когда Мищенко и Талызин вышли, Ермолов пристально поглядел на Грибоедова, который сидел у стола со скрещенными на груди руками.

- Кто из "родных человечков" мог бы порадеть тебе в Петербурге?- спросил Ермолов.- Кто из них нынче в чести у батюшки царя.

- Новый царский адъютант Иван Федорович Паске-вич,- после некоторого раздумья отвечал Грибоедов.- Император Николай, еще будучи великим князем, величал его своим "отцом-командиром". Паскевич женат на моей двоюродной сестре. Императрица-мать крестила у них девочек-близнецов...

- Ах, да!- вдруг с радостью вспомнил Ермолов.- Ведь Паскевич не раз выручал нынешнего императора в скандальных историях, когда Николай Павлович был с нами в Париже десять лет тому назад. Кроме того, Паскевич долго путешествовал и с великим князем Михаилом Павловичем, а он ныне заседает в Следственном комитете по делу четырнадцатого декабря.

- По случаю обручения великого князя Михаила Павловича с принцессой Шарлоттой,- добавил Грибоедов,- моя кузина Лизанька, супруга Паскевича, была причислена к кавалерственным дамам ордена святой Екатерины...

- Ну, как же, как же,- перебил Ермолов,- помню, сколько завистливых толков ходило в связи с этим по столице. Значит, Паскевичу не так уж трудно будет ходатайствовать за тебя и перед царем, и перед Михаилом Павловичем. Я же немедленно напишу Татищеву. Авось и сей доблестный муж вспомнит кое-что, ради чего ему не следовало бы пренебречь просьбой Ермолова. Ну, ступай, ступай...- Ермолов крепко обнял Грибоедова и почти вытолкнул его за дверь.

Хотя на улице было непроглядно темно и скользко от подмерзлой грязи, Грибоедов довольно скоро добрался до дома, в котором остановился. Едва он взялся за кольцо калитки, как за забором послышался женский голос, опасливо спрашивающий кого-то:

- А собака у вас привязана? А то она тишком рвет...

- Иди, иди, не бойся,- узнал Грибоедов басок своего камердинера,- у нас и собака к женскому полу снисхождение имеет...

"Экой ловелас,- подумал Грибоедов,- а Полкан и в самом деле как будто только для приличия лает!"

Открыв калитку, Грибоедов столкнулся с закутанной в длинную шаль женской фигуркой. В ночной темноте блеснули испуганные глаза, и женщина скользнула мимо, обдав его запахом нагретого кипариса - обычным запахом домовитых казачек, которые сохраняют свои наряды пересыпанными кипарисовой хвоей, в кованых сундуках-скрынях.

- Ты что же это, Алексаша...- начал было Грибоедов, но камердинер взволнованно перебил:

- Ох, Александр Сергеевич, голубчик вы мой! Это Филимонова Дуняшка прибегала - приводила к вам казака, который приволок из обозной арбы ваши чемоданы. Сказывала она, будто за вами из Санкт-Петербурга курьер прискакал. Сейчас он у ее папаши находится. Филимонов подпоил его, так он бог весть какие страсти про столичную жизнь рассказывает! Бунт там противу царя будто случился. И теперь хватают направо и налево и военных и штатских. Должно и ваших знакомцев кое-кого в крепость посадили, раз за вами в эдакую даль прислали... Господи, боже мой! Что же теперь делать?!

- Прежде всего затопи скорее печь,- приказал Грибоедов, как только вошел в занимаемую им скудно обставленную комнату. И, чтобы хоть немного успокоить мечущегося Алексашу, пошутил:-А ты, братец, все же скажи мне, откуда Дуняша знает, что наш Полкан исподтишка кусает?

- Полноте, Александр Сергеевич! До Дуняши ли теперь?

- Ну, живей неси дров, соломы или чего другого и мигом топи печь. А чемоданы придвинь сюда поближе.

Скоро в печке уже пылало яркое пламя сухого хвороста и бумаг, которые Грибоедов доставал из чемоданов и после беглого просмотра бросал в огонь.

С некоторыми так жалко было расставаться! Вот письмо от Саши Одоевского с дружеской припиской Кюхельбекера. Вот Александр Бестужев-Марлинский описывает оргию в доме князя Юсупова, описывает так, что видишь перед собою всех этих наяд, гурий, фавнов и амуров. Вот письма от близких друзей - Бегичева и Жандра, Эти страницы пестрят именами тех, кто уже, несомненно, взят под арест: Рылеев, Трубецкой, Якубович и снова Кюхельбекер, Бестужевы, снова Одоевский...

Помогая Грибоедову опустошать чемоданы, Алексаша с жалостью смотрел на летящие в огонь бумаги:

- А вдруг что-либо нужное изничтожите, Александр Сергеевич. Ведь тут и ваших' писаний немало...

- У меня, Алексаша, нужных писаний, должно бытьк и вовсе нет,- хмуро ответил Грибоедов.- Однако вот это клади в чемодан,- он протянул- читанный в этот вечер у Ермолова экземпляр "Горя от ума",- а то может показаться даже ненатурально, чтобы у сочинителя не было его собственной пиесы. Туда же положи и эту книжицу, и вот эту.

Он подал Алексаше "Описание Киево-Печерской лавры", затем "Правила славянского языка", "Сербские песни" со словарем, "Путешествие по Тавриде" и какую-то древнюю греческую книгу, которая совсем неизвестно почему очутилась в его походной библиотеке.

- Остальное прибери на место,- сказал, наконец, Грибоедов, отходя от печи,- а я полежу немного да по думаю над этой песенкой.

Он взял лист нотной бумаги, придвинул к постели чернильницу и, напевая сербскую песенку, записывал к ней аккомпанемент.

Складывая в чемодан белье и разные дорожные мелочи, Алексаша прислушивался к мотиву и словам и окончательно расстроился.

Грибоедов вполголоса, с задушевной грустью напевал:

Шлет спросить подругу розан из чужбины из далекой: Хорошо ли ей живется? Сиротина-незабудка милу другу отвечает: - Кабы мне бумаги дали шире неба голубого, Кабы дали гору перьев да чернил бы с сине море - Исписала б сине море, да не выплакала б горя...

Когда часа через полтора появились в полной форме дежурный по отряду артиллерии полковник Мищенко, гвардии поручик дежурный штаб-офицер Талызин и фельдъегерь Уклонский, в комнате был полный порядок,

в печи дотлевали последние остатки сгоревших бумаг, а сам Грибоедов в халате и мягких кавказских чувяках лежал на постели с исписанными нотами листами.

- Насилу вас отыскали, да и стучались без конца,- с деланным недовольством проговорил Мищенко.

- Виноват, господин полковник,- поднимаясь с посели, проговорил Грибоедов,- я тут распелся некстати, вот мы с Алексашей и не слыхали вашего стука. Песенку

я нашел сербскую, она несколько сентиментальна, но...

- Александр Сергеевич,- с такой же искусственной строгостью перебил Мищенко,- по воле его императорского величества я должен вас арестовать. Извольте указать, где ваши вещи...

- Сделайте одолжение, полковник,- учтиво поклонился Грибоедов и показал на чемодан, стоящий у изголовья постели, и другой, невинно прислоненный к выбеленной стене.

Внешне все произошло согласно "высочайшей воле".

Все вещи Грибоедова были тщательно просмотрены, найденные в чемодане бумаги тут же зашиты фельдъегерем в отрезанный от полотенца кусок холста и припечатаны тремя печатями: полковника Мищенко, штаб-офицера Талызина и фельдъегеря Уклонского, который привез с собою казенную сердоликовую печать.

Сургучные печати были наложены и на концы веревок, крепко перетянувших грибоедовские чемоданы с книгами, платьем и бельем.

Алексаша торопливо укладывал в дорожный погребец провизию и хлеб, украдкой смахивая слезы.

Грибоедова вывели на крыльцо, возле которого уже стояли часовые и еще какие-то люди с фонарями. Полкан ожесточенно лаял и рвался с цепи.

Согретый угощением Филимонова, Уклонский, под присмотром которого арестованный Грибоедов должен был быть отправлен в Петербург "прямо к его императорскому величеству", не особенно торопил с отъездом. Но вот минута расставанья наступила.

Все столпились у возка. Ветер задувал фонари, заби-. рался под шинели, теребил концы башлыков и лошадиные гривы. Грибоедов переходил из объятий в объятья.

Талызин, забыв о роли официального лица, которую ему надлежало выполнять в эти минуты, подскочил к Уклонскому и поднес свой крепко стиснутый кулак к малиновому носу фельдъегеря:

- Чтоб довез Александра Сергеевича цела и сохранна, а случись с ним что,- шипел он,- тебе будет от нас весьма вредно!

Полковник Мищенко, дотронувшись до портупеи фельдъегеря, сказал только одно слово:

- Смотри! - но его лицо, освещенное перемежающимся огнем фонарей, было так грозно, что Уклонекий, уже забравшийся в возок, вскочил, взял под козырек и ответил так же браво, как и петербургскому начальству, которое тоже приказывало непременно доставить Грибоедова "цела и невредима":

- Рад стараться, ваше высокоблагородие! Будет исполнено, не извольте беспокоиться!

Алексаша в последний раз поправил на Грибоедове белый с серебряным позументом башлык и, всхлипывая, шолотом попросил:

- Коли вас долго будут держать за караулом, уж вы вытребуйте меня к себе, Александр Сергеевич. А то я тут с тоски высохну, ей-богу, высохну... Да еще не запамятуйте, что, окромя тех ассигнаций, что в сюртучном кармане, запихнул я малость деньжонок в сафьяновый мешочек, в коем мыло и оподельдок положены. А в погребце баранина вареная и фляжка с ромом...

- Ну-ну, Саша, бодрись,- похлопал его по плечу Грибоедов,- мы еще повоюем.

Грибоедов поцеловал его и прыгнул в возок. Уклонский снял шапку и стал истово креститься. Обнаженная его голова светлела в темноте поблескивающей от фонарных огней лысиной.

- Глядите, друзья,- указал на него Грибоедов,- ведь это же не фельдъегерь, а дон Лыско де Плешивое.

А с таким телохранителем я буду путешествовать в свое удовольствие. Я ему наперед при вас заявляю: хочет довезти меня до места назначения живым - пусть делает то, что я хочу!

Еще и еще у возка, в котором сняв баранью папаху, стоял Грибоедов, звучали напутственные пожелания:

- Счастливо доехать, Александр Сергеевич!

- Прощайте, Грибоедов!

- Прощайте, друзья!-дрогнувшим голосом откликнулся Грибоедов.

Лошади тронули.

У ворот Алексаша догнал возок:

- Едва не забыл: тут Дуняшка овечьего сыра да лепешек на дорогу вам принесла. Покушаете, может, покуда до какой станции доскачете,- и сунул на колени Гри

боедову узелок.

Когда выехали за частокол станицы, небо на востоке начинало розоветь, и звезды, угасая одна за другой, как будто их задувал крепнущий предрассветный ветер, все реже проглядывали сквозь облака.

Наперерез возку, прямо по целине, скакал всадник.

- Ярмул! Ярмул! - кричал он приближаясь.- Стой!

Ярмул!

Ямщик натянул вожжи.

Подскакавший горец протянул Укломскому пакет с сургучными печатями:

- Генерал Ярмул приказал гаспадин военному министру, понимаешь?! - с седла наклонился он к фельдъегерю.- Сам Ярмул, понимаешь?!

Грибоедов обернулся в сторону покинутой станицы. Другой всадник на высоком скакуне, в высокой папахе в длинной бурке, неподвижным силуэтом вырисовывался в синих сумерках рассвета. Концы его бурки приподымались ветром, как большие темные крылья. Грибоедов узнал Ермолова, и сердце его забилось сильнее.

- Ярмул,- значительно произнес горец, заметив, куда устремлены глаза Грибоедова.

Выпрямившись во весь рост, Грибоедов высоко поднял свою папаху. Далекий всадник повторил этот жест и вихрем понесся в сторону горной цепи, которая все яснее выступала из темноты.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





Пользовательский поиск


Диски от INNOBI.RU


© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, оформление, разработка ПО 2001-2012
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://ist-obr.ru/ "Ist-Obr.ru: Исторические образы в художественной литературе"